Зал замер, как будто кто-то выключил кислород. Девочки застолбенели, глядя на это, как на аварию в замедленной съемке. Даже танцы, казалось, споткнулись о тишину. Никки резко встала, сигарета упала из пальцев. В глазах вспыхнуло не просто ярость — убийственная решимость. Еще секунда — и она бы вгрызлась ему в горло.
Но первой пошевелилась не она.
Ворон.
Он двинулся вперед. Не просто медленно — как смерть, идущая по залу. Без слов. Только взгляд — тяжелый, черный, как небо перед грозой. И это было страшнее любого крика. Белая рубашка на нем колыхалась, словно тоже ощущала надвигающееся насилие. Он закатал рукава, обнажив предплечья — и каждый его жест звучал, как приговор. Неотвратимый. Хладнокровный. Леденящий.
Миг — и он уже был рядом с клиентом.
Первый удар — в челюсть. Хрустнуло, как будто сломалась не только кость, а что-то фундаментальное. Второй — в живот, с такой силой, что тот захрипел, сжался, как тряпичная кукла, и рухнул на колени, выронив воздух с каким-то жалким всхлипом. Ворон схватил его за волосы, дернул с такой яростью, будто хотел вырвать не только голову — душу. Рванул вверх, чтобы заглянуть в глаза. Чтобы показать: ты дышишь — пока я разрешаю.
— Ты прикоснулся к смерти, придурок.
И снова удар. Еще. И еще. Без слов. Без пауз. Как бешеный зверь, Ворон вгрызался кулаками в плоть, ломая, кроша, разбивая. Кровь брызгала, заливая рубашку, пол, ботинки. Хрустели зубы, трещали кости. Глаз клиента вывернулся набок, губы разошлись в беззвучном визге, нос превратился в размазанный по лицу мясной фарш. Он уже не кричал — только хрипел, скуля, как убитая псина. И только тогда, когда его лицо стало больше похоже на размазанный отпечаток, чем на человеческий череп, охрана подбежала, вырвала тело — мокрое, тяжелое, трясущееся — и унесла прочь, оставив за собой след из крови и ошарашенного молчания.
Музыка стихла. В зале — мертвая тишина. Как после выстрела. Как перед второй пулей.
Все были в шоке. Никто не дышал. Никки стояла с дрожащими пальцами, сжав кулаки. Девочки отворачивались, кто-то чуть не вырвал.
Эли не шевелилась. Только глаза. Зрачки расширенные, сердце в горле. В животе — будто черная воронка. Она впервые увидела, кем он был, когда срывались цепи. Не мужчина. Не хозяин. Зверь. Хищник. Без пощады. Без тормозов.
Он стоял в крови. Белая рубашка превратилась в символ расправы. Волосы растрепаны. Губы сжаты. Грудь тяжело вздымалась. И он смотрел. На нее. Не отводя взгляда. Как будто все это — ради нее.
И она… не могла оторваться. Не могла спрятаться. Потому что внутри — дрожь, ужас, возбуждение и что-то еще. Что-то, чего она боялась сильнее, чем крови: желания.
Он подошел к ней. Медленно. Не просто медленно — как буря, собирающаяся над головой, с глухим гулом внутри. Без резких движений, но в каждом шаге — хищная сосредоточенность. Напряжение вокруг сгустилось до липкого жара, как перед ударом молнии. Казалось, сам воздух знал — сейчас что-то сломается.
Эли стояла. Дрожала, как натянутая струна, готовая лопнуть — но не отступала. Грудь вздымалась, кожа покрылась мурашками, но она не прикрылась. Не опустила взгляд. Не сделала и шага назад. Почти голая. Почти сломанная. Но в ее взгляде — пепел и пламя. Не покоренная. Еще способная кусаться, даже если кровь уже на губах.
Он остановился напротив. Взгляд врезался в ее — острый, как клинок, леденящий и обжигающий одновременно. В ее глазах не было страха — только пламя, дикое, яростное, как у зверя, загнанного в угол. Грязная, искрящаяся ярость, в которой сверкал вызов: «Сломай меня, если сможешь». И он заговорил:
— Ты хотела, чтобы я сорвался? Получай.
Он схватил ее за волосы — резко, как удар хлыста, без малейшего предупреждения. Дернул к себе, почти впив ее дыхание в свое. Их лица сблизились до боли — кожа к коже, ад к аду. Их дыхание смешалось — горячее, рваное, пахнущее яростью и чем-то животным. Она не дрогнула. Не дернулась. Только глаза — пылающие, как два факела, в которых горел вызов и безумие, смотрели прямо в его тьму, словно готовы были сгореть, но не потухнуть.
Он развернулся и повел ее через зал. Вцепившись в ее волосы, как в поводья, вел, как дикое животное — чуждое, опасное, и все же — свое. Девочки расступались, как перед священным безумием. Кто-то отшатнулся, кто-то не отрывал взгляда, затаив дыхание, будто боялся пошевелиться. Никки медленно поднялась со стула. Их взгляды встретились — ее острый, как лезвие. В нем был вопрос. Нет, предупреждение: «Ты точно готов разбудить этого зверя до конца?»
Он не ответил. Только продолжал идти, как приговор, облеченный в плоть. И Эли шла за ним. Нет — в нем. В том темпе, в той тишине, в той дрожи, что сочилась из каждой их тени. Не как пленница — как соучастница. Не как девочка — как искра в пороховой бочке. Она шла в его пекло, в свою гибель. Но, может быть, именно там — они оба впервые оживут.