Он распахнул дверь и швырнул Эли внутрь, как сломанную куклу. Та ударилась о стену, соскользнула на пол, но поднялась. Губы распухшие, волосы растрепаны, тело дрожит — но взгляд все такой же: дерзкий, злой, вызывающий.
Она медленно вытерла кровь с губ пальцами и усмехнулась:
— Это все? Так ты срываешься, пес на цепи? А я-то надеялась на нечто… грандиозное.
Его плечи вздрогнули. Он молчал — и это было хуже крика. В комнате стало тесно от напряжения.
— Что, язык проглотил? Или боишься, что я скажу, как ты дрожал, когда я танцевала?
Она шагнула к нему. Голая. Уязвимая. Но такая уверенная, что это стало последней каплей.
— Вот ты и сорвался, — прошипела она. — А теперь что? Покажешь, насколько ты ублюдок?
Ворон подошел молча, и в следующую секунду резким движением прижал ее к стене, вбивая спиной в холодную штукатурку. Глаза его были чернее ночи — зрачки расширены, дыхание рваное. В нем не осталось ни капли контроля — только зверь, которого разозлили до предела.
— Я тебе покажу, — процедил он сквозь зубы.
Он разорвал остатки белья, словно оно обжигало его руки. Сдернул лямки, ткань хрустнула и упала к ее ногам. Она осталась обнаженной — дыхание сбилось, соски напряглись от холода и возбуждения, а он уже жадно сжимал ее грудь, грубо, безжалостно, оставляя следы пальцев. Его пальцы скользнули ниже, между ног — резкими, точными, почти мучительными движениями он растягивал ее, входя сразу двумя, потом тремя пальцами, пока она не застонала от переполнения.
Эли выгнулась, запрокинула голову, стон сорвался с губ — хриплый, рваный, наполненный болью, яростью, освобождением. Она впилась в его плечи ногтями, глубоко, с садистским удовольствием, оставляя царапины до крови.
Он вытащил пальцы и сразу вбился в нее. С хрипом. Грубо. До упора. Без прелюдий. Словно наказывает. Словно хочет вогнать в нее не только себя, но все то, что копилось годами. Его бедра били в ее таз с силой, от которой стены могли бы задрожать. Он трахал ее, как одержимый, с ревом в груди, с яростью, будто каждый толчок — это «ты моя».
— Ты ломаешь меня, — прошипел он ей в ухо. — Хочешь увидеть, каким я могу быть, когда больше не держусь? Вот он я.
— Не остановишь — я начну мстить, — прохрипела она, изгибаясь под ним.
— Начинай. Но только после, — его голос был хриплым, почти нечеловеческим.
Он поднимал ее за бедра, сжимая до синяков, швырял на кровать, как трофей, как грех, и сразу снова входил в нее с хриплым рыком, будто этот акт был битвой. Его член с глухим шлепком входил до упора, вызывая судороги и толчки внутри. Она стонала, выгибаясь, захлебываясь звуками, царапая простыни. Он трахал ее в рваном ритме — жестко, грубо, срывая дыхание. Каждый толчок сопровождался хрустом кровати, всплеском влажных звуков, стонами, сдавленными проклятьями. Комната наполнилась животным запахом секса, кожей, потом, хрипом.
Это был не секс — это была расплата. Как бомба, взорвавшаяся в их телах, как шторм, вырвавшийся наружу после долгих лет затишья. Он вбивался в нее до хруста, до всхлипов, до судорог в животе. Она царапала, кусала, изгибалась под ним, кричала — не от боли, а от переполненности. Они трахались, как двое, потерявшие человечность. Как звери, рвущие друг друга на куски, но не отпускающие. Он рвался внутрь снова и снова, пока мышцы не начали трястись от перегруза.
Он терялся в ней, как в бездне. Она — в нем, как в огне. Они не просто сгорали — они горели с треском, с дымом, с пеплом. Это было крещение.
И спасения не было. Потому что никто из них больше не хотел быть спасенным.
Финальный толчок — как удар молнии. Он вбивается в нее до конца, зарычав, и срывается в пропасть. Кончает, резко, с рыком, с напряжением каждой мышцы, с дрожью в бедрах, в животе, в дыхании. Она — вместе с ним. Ее тело взрывается волной, грудь выгибается, стон вырывается из горла и режет воздух.
Он вжимает ее в матрас, тяжело дыша. Внутри уже пусто, но его пальцы все еще сжимают ее запястья. Капли пота скатываются по виску. Он не двигается. Только дышит. Смотрит в никуда. Как будто что-то потерял. Или наконец нашел.
Тишина накрывает их, как простыня. Глухая, вязкая. Даже сердце будто не решается стучать.
И тогда она тянется к его уху, губами касаясь кожи, горячо, шепчет:
— Я знала, что ты сорвешься. Я твоя болезнь.
Он замирает. Словно эти слова — нож, вонзившийся прямо в грудь. Не отвечает. Только смотрит на нее. Не поверхностно. Не снаружи. А так, будто видит впервые. А может… наоборот — наконец видит все.