Глава 7
Ворон ушел.
Без слов. Без объяснений. Без взгляда назад.
Эли проснулась одна. Тело болело, будто после драки. Простыни пахли потом, сексом и чем-то еще — чем-то, что теперь щемило грудную клетку. Она сразу поняла: его нет. Просто нет. Комната — пуста. Воздух — другой. Ни следа его запаха, ни намека на присутствие. Будто все было сном.
Но это был не сон. Ее внутренности ныли — но не от возбуждения. От пустоты.
Первый день она ждала. Молча. Бродила по клубу, не находя себе места. Девочки бросали взгляды — кто с любопытством, кто с насмешкой. Лора прошипела: «Собрала свое — и все. Не удивлена». Но Эли не отвечала. Смотрела в экран телефона, как будто он должен был засветиться от его имени.
Он не звонил.
Второй день — хуже. Ощущение, что кто-то вырвал из нее кусок. Сердце било с перебоями, руки дрожали, а в голове — пустой гул. Она пыталась отвлечься. Помогала на кухне, протирала барную стойку, слушала разговоры. Но каждый звук был слишком громким, каждый взгляд — слишком острым. Даже тени раздражали. Все — не то.
На третий день она почти сдалась.
Никки сидела на подоконнике в курилке, обнаженные ноги перекинуты через край, сигарета в зубах. Белье кружевное, с порванной лямкой, и все лицо — как всегда — непроницаемое. Эли села рядом, вжавшись в стену.
Молчание тянулось долго. Потом Никки выдохнула дым и бросила:
— Поздравляю, мышка. Ты сломала Ворона.
Эли вздрогнула. Не от слов — от того, как точно они врезались под ребра.
— А теперь живи с этим, — добавила Никки, не глядя на нее.
Эли опустила голову. Пальцы дрожали. Никки щелкнула зажигалкой, прикурила новую.
— Он, конечно, мудак. Но не бесчувственный. Он просто не знает, как чувствовать и не ломать. А ты… — она посмотрела на Эли, наконец. — Ты первая, кого он не смог выкинуть сразу. Это, детка, не плюс. Это проклятие.
Эли не ответила. Только прижалась лбом к холодной стене.
А внутри — все рвалось. Пульсировал яд. Вопросы без ответов, дрожь, тоска. И страх, что он… не вернется.
Лора появилась внезапно — как змея, выползающая на солнце, чтобы ужалить. Вся в золоте, будто обмотанная драгоценной фольгой, с идеально уложенными локонами, отливающими блеском парикмахерского тщеславия. Улыбка растекалась по лицу, как масляная пленка — липкая, скользкая, фальшивая. От нее хотелось вымыться, выжечь себя изнутри — настолько она напоминала все то, от чего Эли бежала всю жизнь.
— Он трахнул тебя — и исчез. Типичная история. Ты думала, ты особенная? — голос Лоры резанул, как нож по оголенному нерву.
Эли застыла. Как будто внутри что-то резко оборвалось. Потом медленно, очень медленно, повернула голову. В ее взгляде уже не было боли — только сталь, холодная и острая.
Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в кожу ладоней. В ней вскипала ярость — не слепая, а выверенная, ледяная. Она шагнула вперед, готовая ударить — до дрожи в челюсти, до хруста в костяшках, до крови. Ей нужно было сбросить напряжение, выбить злобу из чьего-то лица, просто чтобы снова почувствовать, что она еще жива.
Но в этот момент на ее запястье легла чья-то ладонь — твердая, уверенная. И остановила бурю до того, как та сорвалась с цепи.
— Не трожь говно, мышка. Вонять не будет, — раздалось откуда-то сбоку. Никки. Холодная, резкая, как лезвие.
Но Лора не унималась:
— Ой, да ладно вам, — фыркнула она. — Просто очередная дырка, что Ворон потрахал на разок.
Щелк. Что-то оборвалось в воздухе — как невидимая струна, лопнувшая под натяжением ярости. Никки метнулась вперед, схватила Лору за волосы — так резко, что та вскрикнула не от боли, а от чистого ужаса — и впечатала ее в стену. Лицо Лоры исказилось, глаза расширились, в них плеснул панический страх. Ее дыхание стало прерывистым, губы задрожали, как у пойманной мыши. Все ее тело выдало правду: под всей позолоченной маской — хрупкая трусость.
— Детка, — прошептала Никки ей на ухо, — не забывай, что я могу не моргнув вспороть твою брюшную полость. И улыбнусь.
Она резко отпустила Лору. Та осталась прижатой к стене, как размокшая кукла. Колени подогнулись, плечи дернулись от сдерживаемого всхлипа. Ее дыхание сбилось, а по щекам скатились две тонкие дорожки туши. В глазах — не дерзость, не злость, а самый настоящий ужас. Она не посмела ни слова сказать, ни рукой шелохнуться — будто любое движение могло стать последним, будто Никки все еще вжимает ее в стену и шепчет угрозы прямо в ухо. Лора знала: одно неловкое слово — и ей не поздоровится. В глазах — паника, в теле — оцепенение. Просто стояла, дрожа, как пойманный зверек, которого впервые кто-то поставил на место.