— Напали на точку в Редлайне. Похоже, это был… Блейк. Он вернулся.
Пауза. Город все еще мерцает под ногами, как дрожащая на нитях марионетка — яркий, но управляемый. Он не оборачивается. Не нужно. Он и так знает все, что должен знать.
Только усмехается. Медленно, как будто смакуя чужую слабость. Почти ласково — как кот, наблюдающий за мышью, прежде чем ударить:
— Пташка вернулась.
Тонкая затяжка — едва заметная, как ядовитый поцелуй. Выдох — ровный, долгий, будто Менсон выпускает в ночь не дым, а мысли, холодные и точные, как лезвия.
— Интересно… сколько еще будет держаться?
Глава 8
За окнами льет дождь. Серый, вязкий, как будто сам воздух пропитан тяжестью. Капли барабанят по стеклу, смывая остатки сна, иллюзий и надежд. Пасмурно. Давяще. Гром не гремит, но будто затаился где-то в облаках, как предупреждение. Это утро — не начало. Это продолжение бури, просто в другой форме.
В особняке тихо. Даже девочки ходят на цыпочках, как будто боятся потревожить тишину. Только где-то глухо играет старая пластинка, шипя на переходах между треками, словно сама не уверена, стоит ли ей звучать.
Барная стойка. Свет тусклый, янтарный. Запах кофе, крови и перегара впитался в древесину. Эли сидит на высоком стуле, будто врастая в него. Плечи сутулые, взгляд — куда-то в стакан с водой, как будто там можно увидеть ответ, которого нет.
Рядом — Никки. В одной майке, без белья, с сигаретой в зубах. Волосы растрепаны, губы чуть прикушены, как всегда. Она берет аптечку со стойки, достает бинт, аккуратно разрезает его ножницами.
— Поперек и поглубже в следующий раз, мышка, — произносит она с привычной циничной заботой, не глядя на Эли. — Чтобы наверняка.
Эли не реагирует. Только сильнее сжимает пальцы. Кожа на запястьях бледная, с тонкими линиями, похожими на красные нити. Тонкие, но предательски честные.
Никки оборачивает бинт, движениями уверенными, отточенными. Как будто не в первый раз. Как будто делает это часто — то себе, то другим. Запах йода перебивает сигаретный дым.
— Ну хоть по прямой резала, — добавляет она спустя паузу. — Уже прогресс.
Эли опускает голову. Волосы падают на лицо, скрывая все — стыд, злость, усталость. Внутри — все еще вчерашняя ночь. И он. Его прикосновения, его исчезновение. Пустота, оставшаяся после. Плотная, вязкая, как этот дождь.
И в этой тишине, под капли за окном и запахи крови и дыма…
Дверь открывается с грохотом. Как выстрел. Как сигнал.
На весь зал раздается:
— И тааааам шальная императрицаааа…
На пороге — женщина в леопардовой шубе, очках, с татуировками, в кружевном белье и рваных чулках, с ярко-бордовыми волосами и… КОЗЛОМ НА ПОВОДКЕ.
— Ну что, мои грешные недоебыши… Я скучала. Это — Борис. Он теперь часть семьи. Где мой борщ?
Все замирают. Воздух словно густеет от электричества. Никки роняет сигарету, как будто пальцы на секунду перестали ей подчиняться:
— Мать вернулась… Господи, спаси уцелевших, — шепчет Никки, будто молитву, обращенную к бару, к небу, да хоть к этому козлу на поводке.
Джей впервые выглядит живым. Он стоит у нее за спиной, напряженный, как струна, на мгновение словно оцепенев — как будто его пронзило током прошлого. Хотел сорваться, рвануться к Райдеру, но не успел — женщина обернулась, угрожающе шипя, в ее прищуре блеснуло что-то первобытное, опасное, как у змеи перед броском:
— Только попробуй, красавчик. Сюрприз испортишь — яйца откушу. Без предупреждения.
Женщина идет по залу — нет, не просто идет. Она врывается, как ураган с запахом табака и бедлама, плывет, как королева разъеба, чья корона из дерзости и хаоса. За ней на поводке важно ступает козел, словно личный телохранитель. Она ловко раздает пощечины, будто подписывает чеки, шлепает по заднице девочку, что посмела выпрямиться слишком гордо, и, оставляя за собой шлейф из смеха, шока и восхищения, грациозно выходит к Никки и Эли.
— Сейчас вы мне все расскажете, сученьки, — произносит она, сладко, с растянутым ядом. — Кто кого трахал, кто кого предал и кто тут теперь главная.
Потом ее взгляд падает на Эли. Медленный, скользящий, как лезвие по стеклу. Изучающий, с ноткой насмешки, оценивающий — как охотник оценивает добычу. И в этой безмолвной паузе что-то темное мелькнуло в зрачках, обещая беду или откровение.
— А ты кто, конфетка?
Эли — будто сжавшаяся до маленькой точки внутри, но внешне все еще упрямо выпрямленная, как пружина, готовая лопнуть. Губы плотно сжаты, подбородок чуть вздернут — хрупкое, но дерзкое «не сломаюсь» в каждом ее миллиметре: