— Эли.
— Ммм… звучит, как слабительное. Посмотрим, как на вкус. Я — Николь.
— Откуда, блять, у тебя козел?! — выдыхает Никки, так, будто впервые за все время реально сбита с толку.
Пауза. Николь делает глоток из бокала, который откуда-то уже появился в ее руке, словно сам материализовался в знак уважения. Взгляд — в потолок, будто она взывает к небесам, но с ухмылкой на губах, как актриса в последнем акте трагикомедии. Голос — с интонацией театрального монолога, отточенный, драматичный, с каплей безумия.
— Монастырь в горах. Искала просветление — нашла Бориса. Он пасся, смотрел на меня с пониманием. Мы сблизились.
Пауза. Она затягивается сигаретой медленно, с наслаждением, будто вдыхает не табак, а собственную легенду. Дым струится из ее ноздрей, как пар из адских врат, и в этот момент вся сцена вокруг — просто декорации для ее моноспектакля.
— На третий день поняла — если останусь, сойду с ума. На четвертый — что и Борису тут хуйня. На пятый — мы сбежали. Я — в шубе. Он — в грехе.
Никки хлопает ресницами, как будто пытается моргнуть реальность обратно в рамки нормы — но не получается:
— Ты спиздила козла у монашек…
Николь, не мигая, с таким выражением лица, будто выносит приговор вселенной:
— Я спасла его. А они пусть дальше молятся своим козлиным богам без него.
Никки качает головой, словно пытается вытряхнуть из нее происходящее, и хрипло выдыхает:
— Ты когда-нибудь извинялась за это?.. За ЭТО?!
— Конечно. Я оставила записку, — с невозмутимым видом парирует Николь, будто речь идет о забытом зонте.
Она произносит слова не просто с интонацией молитвы — с благоговением последнего пророка:
— Спасибо за вино, за кровать, за козла. Борис уехал искать смысл. А я — Wi-Fi. Аминь.
На кухне клубится пар, будто сам воздух решил потанцевать под балет безумия. Запах свеклы, чеснока, гнева и старых грехов витает, как заклинание. Николь — у плиты, в одной шубе, под которой только кружевное белье, как у ведьмы, готовящей зелье войны. Волосы заколоты небрежно, сигарета прилипла к губам, а кастрюля бурлит так, будто в ней варится не борщ, а месть. В каждом ее движении — вызов, в каждом вдохе — угроза. Она не готовит. Она творит проклятие.
— Пересолила... идеально, — шепчет она с довольной ухмылкой, пробуя бульон и морщась так, будто именно такая реакция и была целью. В ее голосе — одобрение алхимика, наконец добившегося нужной концентрации яда.
Рядом стучат ножи, будто отбивают тревогу, сковородки гремят, как овации на черной мессе. Девочки крадутся мимо на цыпочках, затаив дыхание — не от страха, а из суеверного уважения, как будто прошла сама Лилит и коснулась всех взглядом.
— Я уехала за хлебом. Немного задержалась, — ворчит она, помешивая борщ с яростью полководца. — Что, блять, вы тут без меня устроили? У кого яйца лопнули, а у кого — выросли?
Эли, стоящая у дверного косяка, почти шепотом, будто боится, что ее вопрос откликнется чем-то непоправимым, спрашивает у Никки:
— Кто это… вообще??
Никки, сидящая на краю стола, замирает. Пальцы сжимаются на краю древесины, будто ищут опору в этом внезапном вторжении прошлого. Тишина — глухая, вязкая, как перед грозой. Потом — медленно, почти с благоговением:
— Николь была с ним еще до того, как он стал Вороном. До того, как тьма в нем обрела имя.
Словно лед прошелся по позвоночнику, оставляя за собой не просто озноб, а раскаленный след. Укол — не ревности, а чего-то древнего, первобытного, как инстинкт. Эли хмурится, брови тенью опускаются на глаза. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Она смотрит в сторону кабинета, будто взгляд может пробиться сквозь стены. Будто чувствует — он тоже это почувствовал. Эту дрожь. Эту угрозу.
А Николь тем временем кидает в борщ целую горсть перца:
— Пусть прочистит вам чакры, зайчики.
За окном льет дождь, как из прорванного неба. Он не просто падает — он хлещет, как плеть, как кара, обрушившаяся на город. Тяжелый, вязкий, с гулом, будто небеса истерят в унисон с душой. Будто сам мир рыдает — но не без звука, а с громом в каждой капле.
В кабинете — полумрак, как будто свет боится заглянуть туда, где столько тени. Воздух густ от дыма и мыслей, от которых хочется выть. Ворон сидит в кресле, как статуя боли, курит, не двигаясь. Пальцы вцепились в сигарету, будто держат спасательный круг в море безумия. Его грудь вздымается тяжело, как будто каждая попытка вдохнуть — схватка с собственной тенью. А взгляд... он не просто пустой — он выжженный, направлен в точку, которой нет и никогда не было. Только он. Только тишина. Только пепел.