В голове — гул, как от стаи ворон, бьющейся о череп изнутри. Эли. Кровь. Шепоты, словно кто-то шепчет из-под кожи. Демоны без лиц и имен водят хороводы по его сознанию. Мысли тонут одна за другой, как корабли в черном море, где не видно даже дна. Лицо — мраморное, как у статуи надгробия. Веки опущены, но внутри все орет. Он — не человек, а трещина между быть и не быть. Почти Джокер, только без маски. Все настоящее. Все в голос.
И тут — БАХ!
Дверь вылетает с таким треском, будто сама преисподняя не выдержала напора. Как взрыв без огня, как вызов богу тьмы. Словно вселенная в одно мгновение решила: пора встряхнуть это болото отчаяния. И на пороге — не спасение, не угроза. Апофеоз.
На пороге Николь в леопардовой шубе — словно с обложки сумасшедшего журнала для ведьм-рок-звезд, кастрюля борща в одной руке, как дар богам, и козел в розовом гламурном ошейнике, усеянном стразами, с табличкой «BORIS 👑», будто он не просто животное, а коронованный посланник безумия.
— Ну че, чмонька, — говорит она, криво усмехаясь. — Скучал?
Она кивает в сторону кастрюли и козла, с выражением лица, будто вручает Святую Троицу апокалипсиса:
— Я привела тебе ужин, друга и пиздец. В каком порядке подавать — сам выбирай.
Кастрюля с грохотом встает на стол, словно удар по нервной системе этого кабинета. Борис блеет — громко, с достоинством, с интонацией, будто он сейчас зачтет манифест освобожденных козлов. Райдер замирает. Не моргает. Его взгляд — как у человека, который видел и пытки, и смерть, но не был готов к кастрюле и козлу в бриллиантах. Он просто смотрит, будто его разум вышел покурить, а тело осталось разбираться.
— Это Борис, — поясняет она, небрежно убирая каплю с губ. — Мы сбежали из монастыря. Он травоядный. Но может боднуть, если не уважать шубу.
Борис делает круг по кабинету с видом гламурного мессира. Его ошейник сверкает, как проклятие с витриной Тиффани — каждый камушек в нем будто проклинает систему и одновременно требует обожания. Его шаги тяжелые, уверенные, как у существа, знающего себе цену и не прощающего тех, кто ее не платит.
— Не смотри так на него, — шипит она. — Он заслужил. Мы с ним выжили в монастыре, в горах и в Берлине. Этот ошейник — символ. Он откусил у монахини туфлю, и я поняла: он мой человек. Просто в шерсти.
Райдер хрипло, будто слова застряли между ребер:
— Это… стразы? Серьезно?..
Она медленно поднимает бровь, как палач клинок:
— Бриллианты, долбоеб. Мы теперь живем красиво. Это Борис, мать его, а не сельский цирк. Уважай — он видел больше, чем ты в своей тьме. И выжил.
Он пытается сказать что-то, но голос предает — как будто слова застряли где-то между легкими и прошлым. Вместо ответа — выдох, наполненный годами боли, вины и невыносимой нежности:
— Николь…
— Заткнись, — обрывает она. — Я голодная, злая и мокрая.
Садится на стул, стоящий напротив, с грацией кошки и дерзостью королевы апокалипсиса. С царственной наглостью закидывает ноги на его бумаги, будто захватывает территорию и оставляет метку власти:
— Соскучился, да?
Он медленно кивает, будто головой качает не он, а само время, сжавшееся в комок боли:
— Я думал, ты умерла. Тебя не было два года, блять.
Она смотрит в глаза. Медленно. Глубоко. Словно заглядывает в самую суть его трещин, в самую темноту, откуда давно ушел свет — не с испугом, а с привычной наглостью той, кто уже там бывала.
— Почти. Но у меня был Борис. Он давал надежду. И жрал тапки.
Борис в этот момент с благоговейной сосредоточенностью грызет угол ковра, будто вершит древний ритуал разрушения, внося свой вклад в падение империй.
Николь гладит его по рогам с таким видом, будто треплет героя после славной битвы:
— Умничка. Скушай капитализм. Разрушь этот буржуазный ковер до основания, мы все простим.
Ворон тяжело вздыхает, как будто весь мир с грохотом рушится ему в грудную клетку. Он трясет головой, пытаясь вытряхнуть наваждение, но галлюцинации не исчезают — напротив, они становятся плотнее. Николь сидит перед ним — не мираж, не тень, а воплощенный хаос с сердцем, стучащим в такт анархии. Королева абсурда. А рядом козел, жующий ковер с тем же упорством, с каким судьба жрет его покой.
Два ебаных года. Без звонков. Без следа. Без даже вшивой записки на прощание. Просто испарилась, как дым от ее сигарет — резко и вонюче. А теперь сидит перед ним, будто не прошло ни дня. Будто не оставляла пустоту, в которую он тогда провалился без остатка.