Глава 9
18 лет назад
Темнота не исчезла после убийства. Она стала плотнее. Жирнее. Как будто впитала в себя крики, хрип и удары — каждый раз, когда вилка вонзалась в шею, снова и снова, оставляя за собой фонтан боли. Райдер не чувствовал облегчения. Только тишину. Мертвую, как тело у его ног.
А потом — смех. Тихий, надтреснутый, как рвущийся шепот. Он вырвался из груди сам, неожиданно, будто что-то внутри лопнуло. Райдер смотрел, как тот корчится, захлебывается, царапает воздух, как будто мог выцарапать себе спасение, и смеялся. Смеялся, пока слезы не выступили в уголках глаз. Не от боли. От освобождения. От безумия, которое, наконец, прорвало плотину.
Это был не смех человека. Это был смех существа, которое слишком долго ждало, чтобы снова родиться в крови.
Потом были сирены. Руки в латексе. Наручники. И взгляд — один-единственный, холодный, профессиональный, в котором не было ни сочувствия, ни ужаса. Только констатация: "Очередной." Его не спрашивали. Его забрали.
Клиника называлась Blackwood. Черное дерево. Название звучало почти поэтично — пока не вгрызалось в тебя, как корни, изнутри.
Серые коридоры. Свет, как в морге. Тишина — не спокойная, а вязкая, как будто стены слушают. У каждого угла был взгляд. У каждого взгляда — шепот. "B-13" — надпись на металлической пластине над дверью. Его номер. Его имя теперь. Райдер Элай Блейк умер где-то между вилкой и каретой скорой. Осталась только оболочка с меткой.
Палата была пустой. Гладкие стены, бледно-желтые, без окна. Только потолочная лампа, мигавшая, как больничный пульс. В углу — матрас. Без подушки. Без одеяла. На потолке — темное пятно, похожее на ржавую мандалу. Райдер смотрел на него часами. Иногда видел в нем лицо. Свое. Иногда — его. Того, чья кровь до сих пор сидела под ногтями.
Медикаменты начинались с первого дня. Горькие таблетки, растворенные в воде, которую ему заливали насильно, если он отказывался. Они делали туман из мыслей. Склеивали веки. Обрывали сны.
Он не говорил. Ни слова. Даже когда его били. Даже когда спрашивали. Даже когда просили. Он смотрел. Только смотрел. Как зверь, которого не сломали — просто засунули в слишком маленькую клетку.
Он сидел в углу. Согнувшись, с коленями к груди, как в утробе. Иногда покачивался взад-вперед, в такт собственному дыханию. Его пальцы были белыми от напряжения. Он не помнил, сколько прошло дней. Или недель. Или лет. Время там сгнивало быстро. Как мясо на жаре. Только тени оставались — на потолке, на полу, в нем самом.
Он слышал крики. Постоянно. Кто-то за стенкой выл. Кто-то смеялся. Кто-то молился. Blackwood не лечила. Она собирала. Коллекционировала. Как музей отклонений.
А он — просто был. Молчал. Смотрел. Сжимал кулаки. И ждал.
Когда-то он думал, что ад — это пламя. Потом понял: ад — это комната без окон, где ты один, и никто не зовет по имени.
Николь появилась как наваждение. Как будто не вошла — а просочилась в реальность сквозь трещину, оставленную чужим криком.
Сначала — звуки. Кто-то истошно орал, срывая голос — слишком пронзительно для взрослого, слишком жестоко для ребенка. Потом — скрежет наручников, визг резины по полу, словно кого-то волокли, цепляясь за каждый сантиметр свободы. И вдруг — тишина. Не облегчение, а затишье перед взрывом.
А потом она. Николь. Как катастрофа в человеческом теле.
Она — в смирительной рубашке, подвешенная к потолку, как летучая мышь, забытая на чердаке безумия. Растрепанная, худая до прозрачности, с синяками под глазами и рассеченной бровью. Но на лице — не боль, не слабость. Презрение. Гордое, наглое, ледяное. Словно она — не жертва, а хозяйка этого паноптикума. Николь. C-7. Четырнадцать лет. И страх, с которым даже санитары смотрели в ее сторону, больше подходил не ребенку — а существу, которое уже однажды вернулось с той стороны безумия.
Она покачивалась в такт собственной мелодии — мрачной, колыбельной из чьего-то кошмара. Слова терялись в гудении лампы, но интонация была пугающе ласковой, почти нежной. Как будто утешала сама себя. А потом резко застыла. Голова дернулась, как у хищника, заметившего движение. И взгляд — хищный, цепкий, холодный — пронзил щель в стекле, точно лезвие, нашедшее мягкое место под кожей.
— Ты кто? — спросила она, четко, в его сторону.
Он не ответил.
— Глухонемой? Или просто грустный? — хмыкнула она, закатывая глаза. — Ладно. Представлюсь первой. Николь. Твой персональный Люцифер.