Он проснулся. Потянулся. Сел на край кровати и вдруг застыл.
На подоконнике сидела она.
Николь.
Как будто все это время она никуда и не девалась. Как будто осталась там — в Blackwood, среди криков и ремней, среди жара и одиночества. Как будто она жила внутри его черепа, шептала из снов, и вот теперь — материализовалась. Не призрак. Не память. А реальность с пеплом на пальцах.
Растрепанная. Худая до болезненной прозрачности. Кожа в ожогах и синяках, как карта боли, нарисованная огнем и ударами. Лицо исцарапано, губы потресканы. Но в зубах — сигарета, как вызов. А в глазах — та же усмешка, от которой можно обжечься: наглая, яркая, будто искра, застывшая перед взрывом. Живая. Опасная. Неприкасаемая.
— Ну что, сука, — хрипло выдохнула она. — Потерялся?
Она спрыгнула с подоконника — легко, почти кошачье движение. Подошла медленно, как яд, вползающий под кожу. Сигаретный дым тянулся за ней, как хвост кометы, и обвил его горло, как петля с обещанием боли.
— Я связала лестницу из простыней, сожгла врача и чуть не взорвала медблок — чтобы тебя найти, — ее голос был как стекло под кожей. — А ты тут у копа хер сосешь??
Она не смеялась. Ее голос был ледяным, бархатным и жестоким одновременно — будто лезвие, обтянутое шелком. Почти ласковым. Почти спокойным. Почти убийственным.
Он молчал.
Но в груди, за ребрами, что-то ожило. Что-то дикое. Слишком знакомое.
Она вернулась.
— Нам надо сжечь это место, — сказала она однажды. Спокойно. Слишком спокойно.
Райдер поднял на нее взгляд. Он знал, о чем она.
— Blackwood, — добавила она, будто выдыхая имя проклятия. — Это гниль. Оно все еще внутри нас. Я хочу, чтобы оно сгорело.
Он кивнул. Один раз. Точно приговор. Он не спросил, как. Не спросил, зачем. Они оба знали, что это не просто акт. Это — финал. Обряд. Зачистка.
Они сделали это ночью. В масках. Молча. Как тени, вырвавшиеся из чужих кошмаров. Ни слова. Ни взгляда. Только шаги, звучащие, как отголоски боли. Как будто горло было сшито нитями из их общего прошлого, и каждый стежок — имя того, кого они оставили в огне.
Они разлили бензин по плитке, по дверям, по стенам, словно чертили маршрут их боли. Старое крыло клиники вспыхнуло, как сухая кожа — хрупко, мгновенно, с треском. Пламя взвилось вверх, как зверь, вырвавшийся из заточения, и яростно лизало окна, пока не превратилось в пылающий, безумный крик, в котором горели все их воспоминания.
Райдер стоял и смотрел, как огонь поднимается вверх, к небу, будто вырывает из него все, что когда-то держало на цепи. Как будто горело не здание — а его страх, его безмолвие, его детство, сожженное заживо. Как будто с каждой искрой нечто черное и вязкое вылетало изнутри и сгоралo на лету, оставляя только пепел и легкость, пугающую своей непривычностью.
— Вот и все, — прошептала Николь. — Мы не пациенты. Мы — пепел, который сам себя воскресил. Сгорели, охуели, и теперь светимся в темноте.
Блейк смотрел на пламя и впервые за долгое время чувствовал, что не дрожит. Что внутри — пусто. И свободно.
— Мне нужно имя, — сказал он, глядя на огонь. — Что-то новое. Что-то мое.
— Конечно, — усмехнулась она, не поворачивая головы. — Ты же любишь драму. Уже придумал?
— Ворон, — выдохнул он. — Потому что я кружу над мертвым. Потому что я выжил.
Она рассмеялась. Не злобно — громко, хрипло, с искрой.
— Не, милый. Нихуя ты не Ворон.
Он обернулся, с прищуром.
— А кто тогда?
— Павлин, — сказала она и затянулась. — Потому что ты слишком красив, чтобы быть нормальным. Даже когда сажа на лице, ты все равно выглядишь, будто сошел со сцены.
Он хотел что-то ответить, но лишь усмехнулся. Беззвучно. Слишком по-настоящему.
Они сидели на крыше. Бетон был теплым от недогоревшего дня, а небо — серым, как старая рентгеновская пленка.
Николь курила, облокотившись локтями на колени. В ее волосах путался пепел, а голос был усталый, но точный.
— Ты не псих, Райдер, — сказала она, не глядя на него. — И никогда им не был.
Он молчал.
— Ты оружие, — она выдохнула дым. — А оружие должно стрелять по своим целям. А не по приказу.
Он посмотрел на нее. Медленно. Будто сдерживал что-то внутри.
— Ты думаешь, я делаю это просто так? — его голос был хриплым. — Чтобы кого-то порадовать?
— Нет, — усмехнулась она. — Думаю, ты делаешь это, потому что боишься иначе сгореть. Потому что привык быть острием, а не пальцем, который указывает. Но ты забыл одно.
Она повернулась к нему, и в ее взгляде было пламя: