— У оружия всегда есть выбор — в чьих руках быть. Даже если ты лезвие, ты все равно можешь порезать не того, кто тебя держит, а того, кто тебя создавал.
Он снова замолчал. Но дыхание стало тяжелее.
Она не боялась его. Не искала в его глазах одобрения. Не пыталась его исправить.
Она просто сидела рядом. Как шрам, который не стыдят.
И только она одна называла его по имени — без страха. Без пафоса. Просто так, будто он не чудовище, а человек.
Ворон мог оттолкнуть любого. И отталкивал. Холодно, резко, без сантиментов. Люди для него были как тень на стене — проходящие, шумные, бессмысленные. Никто не выдерживал его тишины. Его ярости. Его натянутого до предела безумия.
Кроме нее.
Николь оставалась.
Потому что когда все молчали — она говорила его имя. Не умоляюще. Не испуганно. А как будто знала, что оно удерживает его от окончательной расплавки. Спокойно. Грубо. С любовью, которую нормальные называют безумием.
Когда он дрожал от приступа — она не суетилась. Не бросалась спасать. Просто садилась рядом и курила, как будто ад внутри него — это просто погода. И этим — спасала.
Она никогда не делала вид, что он нормальный. И никогда не требовала, чтобы он прикидывался.
Она принимала его со всеми шрамами, с переломами, с хрипами, как будто это не порча — а стиль. Как будто он был картина, которую трогать нельзя. Только смотреть. И запоминать.
Поэтому он позволял ей все.
Кричать. Ржать. Разносить его психику. Ломать ему планы. Исчезать. Возвращаться, будто ничего не было.
Потому что если он и принадлежал кому-то в этом мире, прогнившем, как старый матрас в Blackwood, — то только той, кто первым назвал его по имени и посмотрел в ответ. Без страха. Без розовых очков. С сигаретой в зубах и пеплом на шее.
***
Наши дни
Конрад смотрел на экран, где сканировали фото с камер наблюдения. Нерезкий силуэт, вспышка сигареты, худая фигура в леопардовой шубе и с козлом на поводке. Шла как будто по ковровой дорожке — только вместо клатча у нее рогатое безумие. Она.
Николь.
Он откинулся в кресле, медленно, будто за спиной выросли бетонные крылья. Провел ладонью по щетине, сжав челюсть так, что скрипнули зубы, и выдохнул сквозь — тяжело, как будто выталкивал из себя все: злость, память, предчувствие беды.
— Стерва с глазами без тормозов… — буркнул он. — Тогда она чуть не подожгла мне машину. А теперь шляется в леопардовой шубе с козлом, как апокалипсис на шпильках. Весело…
Он не улыбался. Конрад не умел бояться вслух, но даже тогда — когда был всего лишь сержантом с грязью под ногтями и связями по всем темным подвалам города — он не любил, когда в здании звучало ее имя.
Потому что она была непредсказуемой. Дикой. Как огонь на бензине. Без цензуры. Без тормозов. С головой, в которой не было фильтров, и душой, которая смеялась, когда другие просили пощады. Потому что в ее глазах всегда жило что-то слишком живое, слишком острое — что не поддавалось контролю. Даже его. Особенно его.
Он встал, закрыл ноутбук и сказал:
— Найдите ее. И быстро. Пока этот цирк не сожрал нас всех.
Глава 10
В кабинете пахло гарью, пеплом и чем-то еще — как будто воздух сам обжегся об чужие слова. Сигарета догорала в пепельнице, вытянув за собой тонкий, как жилка, хвост серого пепла. Он дрожал от сквозняка, как нерв, обнаженный и злой, как будто сама тишина вот-вот взорвется.
Райдер сидел в полумраке, как тень, вырезанная из боли. Одна рука безвольно свисала с подлокотника, другая — сжала висок так, будто пыталась удержать рой ос, гудящих в черепе. Пальцы дрожали — не от страха, а от ярости, которую он держал в себе, как заряд перед взрывом. Взгляд был пустым, но за этой пустотой кипело что-то дикое, готовое сорваться с цепи.
В дверь постучали, будто неуверенно — один раз. Второй. Звук был глухим, как предчувствие. Потом она распахнулась сама, и в проеме появился Джей — без стука, без паузы, как это бывает, когда несешь не просто плохие новости, а те, что оставляют след. Лицо его было каменным, но глаза — резали, как лезвие. Он не смотрел в глаза. А это всегда означало: беда пришла всерьез.
— Прости, шеф, — голос у него был с хрипотцой. — Сорвали встречу. Те, с кем должны были прийти из Восточного… не появились. Нашли двоих. В багажнике. Сигнал от них пришел с пересеченной территории…
Райдер не двинулся. Лишь угол губ дернулся, как будто его зацепила невидимая нить — не усмешка, а предвкушение боли. Или ее признание. В этом едва заметном движении было больше ярости, чем в крике. Больше решения, чем в приказе. Он уже знал, что сделает. Остальное — просто оформление.
— Конрад? — коротко.