— Скорее всего. Там уже темно, охрана усилилась, но наши видели «рыжего». Того самого. Его шавка крутился возле склада.
Тишина повисла, как петля на шее, затянутая до хруста. Ворон выдохнул через нос — резко, как будто пытался вытолкнуть из себя злость вместе с воздухом. Тот резал горло, был вязким, как ядовитый дым, от которого не закашляешься — только сгоришь изнутри.
Он встал. Медленно, как вулкан перед извержением. В каждом сантиметре этого движения было сдержанное насилие — тяжелое, выверенное, как шаг палача. Воздух в кабинете будто сжался, стены дрогнули, лампа качнулась, а пепел в пепельнице рассыпался, словно от страха. Даже тени попятились.
— Где машина?
— Готова.
Райдер накинул кожаную куртку, движение было резким, почти нервным. Он бросил взгляд на закрытую дверь — ту самую, за которой она, возможно, спала, а может, просто лежала, как и он, с открытыми глазами, наполненными тишиной. Ее присутствие било током, жгло под кожей, будто имя, которое боишься произнести вслух. Он не пошел прощаться. Не сказал ни слова. Не позволил себе. Просто растворился в коридоре — быстро, беззвучно, будто выстрел, в котором глушитель не смог заглушить боль.
Когда дверь хлопнула, Эли вздрогнула всем телом — будто ударили не по дереву, а по нервам. Она лежала на кровати, глаза впились в потолок, как в небо, которого не достать. В нем не было ответов — только трещины. Шаги стихли, но эхо осталось внутри нее, как отголосок чьего-то ухода. И пустота после — живая, скрежещущая, как крик, который не дали выкрикнуть. Она заполняла грудную клетку липким холодом, как будто что-то важное только что ушло. Без слов. Без взгляда. Слишком привычно больно.
Музыка в особняке сегодня звучала тише обычного, но в этом было что-то особенно тревожное — как будто само здание затаило дыхание. Девочки смеялись, щебетали, кто-то уже крутился возле клиентов, но в воздухе висело напряжение — липкое, как жар после грозы.
Эли больше не могла вынести этой тишины и собственных мыслей. Ее вообще не должно волновать, почему Ворон вновь сорвался и уехал куда-то. Наоборот, в такие моменты она должна была бы дышать полной грудью — будто с шеи убрали цепкую хватку. Но почему-то не могла. И это бесило. Бесило, что тот, кого она должна ненавидеть, занимал все ее мысли. А каждое воспоминание о нем отражалось жаром на коже.
Эли спустилась вниз, вышла через черный вход на улицу — туда, где никогда не бывает клиентов, в надежде, что хоть ночная прохлада сможет утихомирить ее мысли. Дрожащими руками прикурила, взгляд зеленых глаз поднялся к небу.
Николь появилась, как грех на утренней службе — резко, внезапно, будто портал в дурдом открылся сам собой. На ней — леопардовая шуба, под которой черный лиф, на губах — бордовая помада, в глазах — ад с блестками. А рядом — козел. Да, тот самый. Борис. Он жевал чей-то галстук. Да, она обещала Райдеру, что Борис будет покорно сидеть в комнате, чтобы не смущать клиентов. Но пошел нахуй, Блейк.
— Ты чего тут сидишь, ангел апокалипсиса? — Николь уселась рядом, запахла шубой и закурила, не спрашивая.
Эли метнула взгляд — острый, как лезвие. В глазах блеснуло что-то ядовитое, почти опасное, но сдержанное. Она не собиралась уступать — ни взгляда, ни слова.
— А ты чего снова как анархия с привкусом веселья?
— Потому что я — праздник без повода, детка, — Николь щелкнула зажигалкой. — А ты... ты ревнуешь.
Эли резко отвела взгляд, будто ее поймали на чем-то слишком личном. Как она могла так легко быть прочитанной этой женщиной? Как будто Николь заглянула ей под кожу, между ребер, туда, где пряталась правда — сырая, голая, слишком уязвимая. Сердце колотилось от злости, но больше — от страха. Страха, что она правда ревнует. Что ей не все равно.
— С чего ты взяла?
— Пресвятые угодники, — Николь выдохнула струйку дыма. — Да от тебя ревностью за километр несет. Еще с того момента, как я только вошла. Вон даже Бориса тошнит.
— Ты говорила с ним так, будто имеешь на это право. Кто ты вообще такая, чтобы называть его по имени, будто он твой?!
Пауза. Николь смотрит на нее пристально, с легкой усмешкой — будто видит не просто девушку, а рентгеновским взглядом читает ее трещины. Как будто слышит, как внутри у Эли стучит сердце, и знает — это не просто злость. Это признание, которое та боится озвучить. В ее взгляде нет вражды — только тот самый чертов опыт, когда ты слишком многое уже пережила, чтобы удивляться чужой боли.
— Нихуя себе, у тебя и коготки есть. Не то что у той, что была до тебя, — смеется хрипло. — А вообще, ты в курсе, что подслушивать — это грешно, куколка?