Дверь особняка распахнулась с таким грохотом, будто не открылась — а взорвалась. Ворон влетел, как ураган из крови и гнева. Весь заляпанный, мокрый от чужой боли. Неясно, чья это кровь — его или тех, кто не успел добежать. Грудь вздымалась резко, будто каждый вдох давался ценой. На лице — свежие порезы, одна бровь рассечена, от уголка губы тянется струйка, смешанная с потом. Руки — в ссадинах, костяшки — ободраны до мяса. От него несло гарью, потом, сигаретами, металлом и чем-то еще — едким, чужим, смертельным.
Глаза... Глаза были сталью, в которой плясали молнии. Серые, как свинец перед бурей. Ярость в них не пылала — она кипела. Бездна, в которую можно упасть и не вынырнуть. Он был похож на человека лишь формой. Но в этот момент он был зверем. Примитивным, древним, древнее самого страха.
В коридоре было пусто — девочки давно разошлись по комнатам, забившись по углам, как кошки перед землетрясением. Он прошел, как тень, как запах пороха после выстрела. Только Николь — сидевшая в темноте у окна с сигаретой — не шелохнулась. Не подняла взгляда, лишь прошептала:
— Ну здравствуй, мрак.
Он не ответил. Спустился вниз, туда, где в особняке царила другая тишина — густая, личная, неприкасаемая. Крыло «не для всех», где жила она, было темным и тихим, как подземелье. Он остановился перед ее дверью. Плечи ходили ходуном, кулаки сжимались и разжимались. Несколько секунд — и он просто стоял, будто сдерживал не ярость, а саму суть, кипящую внутри. А потом, с резким хрустом в запястье, распахнул дверь, как ударом.
Эли сидела на краю кровати, будто часовой на границе между собой и безумием. Она не спала. Даже не пыталась. В глазах не просто ночь — в них метались тени, как у зверя в клетке. Волосы спутаны, кожа бледна, ногти вонзились в скомканную простыню, как в якорь. Она смотрела на него прямо — с вызовом, с ожиданием, с чем-то, что было слишком похоже на ненависть и слишком родственно боли. Ни испуга. Ни растерянности. Только та самая тишина перед выстрелом.
— Если опять пришел рычать в тишину — дверь вон там, — выдохнула она, не отводя взгляда.
В Вороне что-то хрустнуло — не кость, а терпение. Лицо дернулось, будто его ударили изнутри. Он шагнул в комнату, словно охотник, медленно, но с хищной уверенностью, как пантера перед броском. Захлопнул дверь за собой так, что стекло в раме дрогнуло. Мир сузился до них двоих. До напряжения, натянутого как артерия перед вскрытием.
— Что, снова утопил кого-то в собственной ярости? — бросила Эли, сжав кулаки на коленях.
Он не ответил. Только шагнул ближе — медленно, выверено, будто смаковал этот момент, как предвкушение пытки. В его молчании не было пустоты — оно било током, как натянутый провод, готовый взорваться искрой. Улыбка, растянувшаяся в пол-лица, была слишком спокойной, чтобы не быть пугающей.
Он усмехнулся — криво, с перекосом, как будто его душа на секунду вылезла наружу и решила посмеяться над этим цирком. Губы дрогнули, но в глазах — ни капли смеха. Только хищное удовольствие от того, как близко все горит.
— А ты все дерзишь. Знаешь, мне это даже начинает нравиться.
Его голос — низкий, сиплый, словно битое стекло по горлу. В каждом слове — отголоски смеха, который пугает больше, чем крик. Он подошел почти вплотную, и воздух вокруг него стал вязким, как масло на огне. От него пахло кровью и смертью — этот запах был густым, металлическим, въедливым. Эли почувствовала, как жар от его тела ударяет в лицо — тяжелый, как пульс ярости, и острый, как предчувствие беды.
— Думаешь, я пришел молчать? Нет, куколка. Я пришел посмотреть, насколько ты близка к краю.
Она не дрогнула. Не качнулась. Не отвела взгляда. Напротив — подалась чуть вперед, словно сама рвалась в эту бездну, которую он принес с собой. В ее зеленых глазах пульсировало не только безумие — вызов, жажда, голод по разрушению. Она не боялась. Она узнавала себя в нем.
— А ты, похоже, давно с него слетел.
Он рассмеялся — тихо, хрипло, так, как смеются психи в тишине палаты. Будто внутри него лопнула не просто струна, а целая система тормозов. Смех — не веселый, не истеричный, а рваный, жгучий, как крик, которому не дали выйти наружу. Глаза горели. Он наслаждался этим треском внутри себя.
— Так и есть. Но знаешь, что самое интересное? На дне оказалось... весело.