Он щелкнул пальцами у ее щеки — резким, хищным жестом, как будто запускал невидимый таймер. В тишине этот щелчок прозвучал как выстрел. Эли вздрогнула, и в его зрачках метнулась искра — яркая, грязная. Он словно питался ее реакцией, как бензином. И это его завело.
— Сладкая, — выдохнул он, — ты даже не представляешь, сколько всего можно сломать, не касаясь кожи.
— Ты жалок. Ты не бог. Ты просто сломанный мальчик, который думает, что если будет рычать, никто не увидит, как он дрожит.
И он засмеялся. Не от радости — от трещины, что разошлась в груди. Смех сорвался с него, как последний болт из скелета здравомыслия. А потом — все. Ворон сорвался.
Он сжал ее горло. Не рукой — инстинктом. Резко. Как вспышка ярости, вырвавшаяся наружу. Без предупреждения. Без раздумий. Он вдавил ее в стену с такой силой, что посыпалась пыль. Воздух вылетел из легких Эли с глухим всхлипом, но она не задыхалась — она смотрела. В его глазах было не просто безумие — там горела ярость, слепая, животная, из той самой глубины, где кончается человек. Он дрожал от напряжения, сжимая ее шею, как будто хотел стереть сам факт ее дерзости. Еще секунда — и хрустнуло бы. Но она не отвела взгляда. Не умоляла. В зеленых глазах — не только вызов, но и то же самое безумие, отраженное, словно в кривом зеркале. Она стала его отражением. Когда, черт возьми, она успела стать такой?
— Делай, — прошептала она. — Или снова спрячься за яростью, как трус.
Ее слова хлестнули его сильнее, чем любая пуля. Прямо в нутро. В самую незащищенную часть — туда, где он был мальчиком, не богом. Он не закричал. Не проревел. Просто качнулся вперед и всадил кулак в стену рядом с ее головой, с такой яростью, что штукатурка посыпалась, словно кости. Он не хотел ударить ее. Он хотел заставить тишину замолчать. Эли вздрогнула, но не отступила. И это добивало его больше, чем все остальное.
— Ты пытаешься сломать меня, — сказала она тихо, — а ломаешься сам.
Молчание. Но не спокойное — натянутое, пульсирующее, будто сама комната стала клеткой, в которой два зверя. Его дыхание — резкое, хриплое, как у раненого хищника. Он дрожал. Не от страха — от переполненности. От того, что держал внутри. И вдруг — все оборвалось. Как будто что-то оборвалось внутри него. Последняя грань. Последний тормоз.
Ворон впился в ее губы. Не поцелуем — ударом. Властно. Грубо. Жадно. Как будто хотел не целовать, а сжечь, стереть, переписать. Он целовал ее, будто мстил — за каждую эмоцию, что она вырвала из него. За страх быть увиденным. За правду, которую она выкрикнула ему в лицо. За то, что она стала ему зеркалом. Зубы впились в ее губу — с остервенением, до крови, до стона. Она не отстранилась — застонала от боли, от ярости, от желания. Руки соскользнули с ее горла на талию, сжались жадно, как будто он боялся, что она исчезнет. Она царапала его плечи, кусала в ответ, не уступая. Их первый поцелуй был катарсисом. Ломкой. Узнаванием. Проклятием. И обещанием войны.
Ворон отстранился резко, будто вырвался из собственной ярости, захлебнувшись не страстью, а тем, что она с ним сделала. Его взгляд был лезвием — не горячим, а ледяным, режущим. Он смотрел на нее, как на ошибку, которую допустил сам, но винит за это объект. Как на трещину в броне, в которую кто-то заглянул слишком глубоко.
— Вот почему ты опасна, — усмехнулся он, — ты лезешь под кожу, как яд, и делаешь вид, что это случайно. Ты не лечишь — ты воспаление. И, черт возьми, я даже не уверен, хочу ли вытравить тебя… или дать себе сдохнуть от тебя.
Эли стояла, покачнувшись, словно после удара. Губы покусаны, дыхание — рваное, как у той, кто только что вынырнула из огня. В ней все кипело — и боль, и ярость, и что-то опасно живое. Она не отвела взгляда. Не дала трещины. В зеленых глазах полыхнуло острое, как лезвие бритвы: вызов, от которого не отмахнуться.
— Ненавижу тебя.
Он усмехнулся. Медленно, криво, как будто вкусил собственную ядовитую реплику и остался доволен. В этом звуке не было ни тепла, ни света — только цинизм, маска и зверь, отступающий на шаг, чтобы вернуться позже.
— Хорошо. Так, пожалуй, даже безопаснее.
И, не оборачиваясь, он вышел, притворив за собой дверь. Уже из коридора донеслось:
— Приятных снов, куколка.
Глава 11
Эли так и не смогла уснуть после того, как за ним закрылась дверь и в комнате остался только привкус его поцелуя — соленый, обжигающий, невозможный.
Сначала она просто лежала, глядя в потолок, считая трещины в штукатурке, будто в них могла найти ответы. Потом переворачивалась на бок, на спину, на живот — тело искало удобство, но внутри не утихало. Мысли скакали, как пульс после удара током. Кожа все еще хранила тепло его губ, и от этого было невыносимо. Никакой логики. Только жар и тишина, в которой эхо поцелуя продолжало звучать, как шепот сквозняка по стеклу.