Солнце уже стояло высоко, обжигая подоконник. Комната казалась оторванной от реальности, как будто время здесь двигалось медленнее. Или вообще остановилось.
Эли села. Медленно, будто в теле не было сил. Одежда валялась где-то рядом — простая футболка, шорты. Она натянула их на себя машинально. Без макияжа, без причесок, без масок. Хотелось быть невидимой. Или хотя бы неузнаваемой для самой себя.
Она вышла из комнаты. Коридор встретил ее скрипом старого пола и легким запахом кофе, сигарет и ванили. Шум доносился с кухни — жизнь кипела, как будто ночь ничего не значила.
Эли направилась туда, туда, где был шум, свет и люди. Хоть кто-то, кто не напоминал ей о нем.
И все равно каждый шаг — будто по раскаленному полу. Потому что даже в обычном утре теперь жило что-то другое. Что-то, что нельзя было развидеть.
Кухня кипела с самого дня. Кто-то резал овощи, кто-то красился прямо у раковины, кто-то ссорился с тостером. Пахло поджаренным хлебом, кофейной гущей и духами с запахом карамели вперемешку с нотками никотина и лака для ногтей.
Никки стояла у окна, курила, прищурившись на свет. Борис с важным видом жевал овсянку прямо из кастрюли, не обращая внимания на вопли, доносившиеся из-за стола.
А Николь — как королева хаоса, вышедшая из пепла рейв-вечеринки и психушки одновременно — сидела на столе, покачивая обутой в сетчатый чулок ногой и лениво раздавала девочкам словесные пощечины, будто бросала в них колючки, завернутые в блестки:
— Кто так тушь наносит, будто глаз мстит тебе за прошлую жизнь? Это платье… Милая, оно выглядит как несчастный случай на секонд-хенде. И если ты еще раз произнесешь слово "вибрации" в этом доме — я натравлю на тебя Бориса. Он, конечно, пацифист, но у него зубы, как у адвоката в разводе. И настроение подходящее.
Каждая реплика — как заточка, вымоченная в яде, но с фирменной улыбкой Николь: уставшей от мира, но не от битвы; дикой, как сигарета в бензобаке; и такой чертовски уверенной, будто весь этот бардак — ее личный театр абсурда.
Девочки ерзали, кто-то шипел в ответ, кто-то прятался за чашкой. Но никто не спорил долго: Николь знали. Боялись. И все равно тянулись, как к огню — потому что рядом с ней даже кофе казался крепче.
Эли вошла почти бесшумно, будто боялась потревожить воздух. Тень на лице, сон в глазах, поцелуй — не на губах, а глубже, где-то под ребрами. Она подошла к столу, налила себе кофе, держа чашку обеими руками, словно это не напиток, а единственное, за что она еще может держаться в этом доме, полном шума, запахов и чужих голосов.
И тут — голос Лоры, хлесткий, как удар по щеке, с тем ядовитым хладнокровием, каким говорят только те, кто чувствует себя в безопасности среди чужих спин:
— Ты все еще тут, новенькая? Видимо, у тебя язык не только за зубами умеет прятаться…
Эли вздрогнула, но не отвела взгляда. Напротив — вскинула подбородок и метнула в Лору прямой, ледяной взгляд своих зеленых глаз, такой пронзительный, что воздух будто дрогнул. В этом взгляде не было страха — только сталь и вызов. А затем, не теряя достоинства, перевела его на Никки, как будто подтверждала: Ты видела?
Никки не подвела — медленно стряхнула пепел, выпустила в сторону Лоры облачко дыма и, не оборачиваясь, как бы мимоходом бросила:
— Может, тебе уже на йогу записаться, Лора? Учиться дышать глубже, чем думаешь.
Уголки губ Лоры приподнялись — как у кошки, которая нашла мышку с подбитой лапкой:
— А хозяйская шлюха говорить не умеет? Или все время за твоей спиной прячется?
Николь медленно соскользнула со стола, как кошка, уставшая от чужого нытья, подошла ближе — каблуки цокали по плитке, как отсчет перед казнью — и протянула руку к Борису, не отрывая от Лоры ледяного взгляда, в котором плясали искры веселья и угрозы:
— Повтори. Только медленно. Если поймет Борис — он тебя укусит. А у него на тупых сучек аллергия. И зубы.
Борис блеет — глухо, зловеще, как будто предупреждает. Медленно встает, встряхивает головой, и делает шаг в сторону Лоры, будто оценивая ее как возможную жертву. Его глаза сверкают умом и странным интересом, а в движении появляется нечто первобытное, словно в нем вдруг проснулся дух козла-мстителя.
Лора морщится, отступает, задевая бедром край стола, но все равно старается держать спину ровно. Смотрит с такой ненавистью, будто пообещала себе выцарапать всем глаза в другой жизни. Молчит. Только каблуки стучат по полу — как угроза. Уходит с видом «еще вернусь — и будет весело».