Воздух на кухне сгущается, но потом кто-то включает музыку, кто-то смеется — и все снова начинает дышать.
Солнце лениво стекало по кирпичной стене. На заднем дворе было тихо, как будто весь дом выдохнул. Николь, Никки и Эли сидели на шезлонгах у уличного столика из кованого железа, под легким навесом, каждая в своем углу реальности, но в каком-то странном согласии.
Борис щипал траву в мексиканском сомбреро. Он носил его с гордостью, будто был не козлом, а местным наркобароном — уставшим от жизни, но все еще опасным. Сомбреро слегка сбилось набок, отчего Борис выглядел как персонаж из криминальной комедии, переживший два переворота и одно воскрешение.
Николь потянулась, вытянув ноги вперед:
— Украла это у мексиканца в баре. Он сначала хотел меня, а потом уже — сомбреро, — пауза. Усмешка. — Ну, не скажу, что остался недоволен. Хотя в какой-то момент он начал плакать.
Никки, с сигаретой в зубах и выражением на лице, будто она видела Лору без макияжа:
— У Лоры внутри драма с претензией на искусство, но снятая на тапок и без звука.
Николь фыркнула, как будто даже воздух от Лоры у нее вызывал аллергию:
— Да если бы Лора была блюдом — она была бы переваренной лапшой. Без соли. Без вкуса. И, сука, подгоревшая. Причем подана на пластиковой тарелке с трещиной и под фон шуршащего телевизора в мотеле без окон.
Эли не удержалась. Сначала губы дрогнули, потом вырвался тихий смешок — неуверенный, как шаг в темноте. А затем, будто прорвало, раздался звонкий, живой смех. Он прозвучал непривычно, почти чужеродно — как будто голос ее внутреннего ребенка впервые прорвался сквозь взрослую оболочку. Но было в этом что-то теплое. Настоящее.
В этот момент что-то внутри нее щелкнуло — не больно, не громко, но будто дверь, которая до этого скрипела и не открывалась, вдруг поддалась. Мягко. Почти с доверием.
Это не была семья — слишком много боли за спинами, слишком мало прошлого на троих. Но это была стая: странная, колючая, шумная. Та, в которой тебя не гладят по голове — но если кто-то тронет, вгрызаются в глотку.
Кабинет Ворона утопал в полумраке. Пахло табаком, кожей и чем-то тлеющим. Густой воздух застыл, как до грозы. Тишину нарушал только глухой щелчок зажигалки и вкрадчивый скрип кожаного кресла. За массивным столом сидел он — хищный, собранный, слегка наклонившись вперед, скользил взглядом по бумаге, как палач по лезвию — точно, решительно, без тени сомнений.
Джей стоял напротив, молча. В черной рубашке, с выправкой морпеха и лицом, в котором не отражалось ничего — ни эмоций, ни света. Он был как статуя, вырезанная из тени, будто встроенный в комнату охранный механизм: молчит — значит, все спокойно.
— Нужно передать посылку на юг, — голос Ворона был низкий, глухой, как грохот раскатов под землей. — Только передай. Без вопросов. Он поймет.
— Это тот, кто в Пальметто? — коротко спросил Джей.
— Да, — Ворон щелкнул пальцами по столу. — Скажи, что это от «мрака».
Ответа не последовало — Джей едва кивнул, так, что это движение мог бы заметить только тот, кто знал, как он дышит. Его молчание было как присяга: без слов, без лишнего жеста — только холодная решимость в каждом изгибе тела.
И вдруг — хлопок двери.
Николь ворвалась, как буря на стероидах, не постучав — ветер, голос, угроза и стиль в одном флаконе. На ней была леопардовая шуба, как вызов всей системе, и сигарета, сжимаемая зубами, будто тлеющий намек на то, что она в любой момент может вспыхнуть. В ее прищуре было что-то хищное, почти веселое — как у кошки, которая уже решила, кого съест первой.
— Скучно вам, мальчики, — пропела она, делая шаг внутрь. — Беру с собой губную помаду, бинт и Бориса. Поехали.
Ворон не шелохнулся. Только пальцы сжались на ручке кресла, будто сдерживая бурю. Он не поднял глаз — не потому что не хотел, а потому что знал: если посмотрит, она все равно сделает по-своему.
— Нет.
— Почему? — в голосе Николь звенела издевка. — Я умею передавать. Особенно приветы. Особенно кровавые.
— Не сегодня.
Она закатила глаза так, будто этим взглядом могла выцарапать имя из чьей-то души, затем резко развернулась — плечи высоко, шаг хищный, как у кошки, которой надоело играть с дохлой мышью:
— Ладно. Сегодня Борис остается дома. Но если я умру — это на твоей совести, Райдер.
Она вышла, оставив за собой запах табака, дерзкого парфюма с перечной нотой и чего-то острого, как нож в спине — или воспоминание, которое лучше было бы забыть. В воздухе будто повисло эхо каблуков и насмешки.