— Надеюсь, ты, блять, понимаешь, во что я вляпалась, — шепнула она.
Козел чихнул снова.
Машина рвет ночь, как когти — плоть. Фары выхватывают из темноты лужи, старые вывески, обшарпанные стены — будто весь город превратился в кладбище забытых грехов. В салоне пахнет табаком, кожей и оружейным маслом. Щелкает поворотник, но Джей не включает его — едет молча, прямо, словно на заклание. Руки на руле — стальные, напряженные. Взгляд — куда-то вглубь, туда, где, возможно, уже ничего не осталось.
Николь сидит рядом, в своей вечной леопардовой шубе, нога на ногу, в одной руке сигарета, в другой — фляжка. Она щурится в окно, будто ищет смысл в этой серой каше улиц.
— Хули ты такой хмурый, как будто тебе член в очко вставили, да еще без смазки? — произносит она лениво, почти зевая. — Хотя... зная тебя, может, тебе так и нравится.
Джей не отвечает. Даже не дернулся. Только челюсть сжалась чуть сильнее, и костяшки пальцев на руле побелели.
Николь усмехается.
— Я знала одного такого. Тоже все молчал, как гроб на колесах. Потом выяснилось — пишет стихи о трупах и кормит голубей кишками. Хотя... забота о животных — это мило.
Пауза. Шум дождя по лобовому стеклу. Дворники скребут, как когти по стеклу.
— Заткнись, — выдыхает Джей, не поворачивая головы.
— Ммм... Все-таки говоришь. Начинаю думать, что ты не робот, а просто интроверт с диагнозом. Какой у тебя там? Посттравматический аутизм? Или депрессия с привкусом психоза?
Он резко поворачивает руль, вписываясь в узкий поворот, будто хочет сбросить с хвоста несуществующую слежку. В его молчании — усталость, гнев, но и уважение. Он не перебивает. Не спорит. И не выгоняет ее из машины.
А Николь продолжает:
— Хотя, может, ты просто боишься, что если откроешь рот, я увижу, что ты не такой уж и страшный? Что под всей этой маской молчаливого гробовщика — просто парень с голосом диснеевской принцессы?
Тишина. Джей медленно выдыхает, как будто считает до десяти, чтобы не свернуть ей шею.
— Ты ебанутая, — бросает он, коротко, как приговор.
Николь довольно улыбается, закидывая руку за голову и развалившись в кресле, как королева абсурда.
— Ну вот, как в старые добрые. Приятно, сука, напомнить, кто тут за главную в этом цирке.
Снова тишина. Но теперь в ней — искра. Как будто два лезвия скользнули друг по другу. Не чтобы порезать — чтобы узнать, насколько остры.
За окном — ночь, как арена до боя. Внутри — два зверя, дикие, по-своему сломанные, но с острыми клыками. Один молчит — как буря перед разрядом. Вторая — смеется, как будто у нее в венах бензин. И все это несется сквозь город, как предчувствие беды. Выполнять приказ Ворона. Или творить его по-своему.
Ведь там, где начинается хаос, должны быть те, кто умеет плясать в огне.
Сквозь грохот мотора и шорох дождя — будто удар молнии: резкий выстрел.
Пуля пробивает стекло со стороны пассажира, с визгом разрывает воздух и врезается в стойку — в каких-то сантиметрах от головы Николь. Стекло трещит, словно кричит, и мир в один миг взрывается хаосом.
— Вот сука! — рычит Николь, когда осколки влетают ей в висок. Кровь моментально заливает глаз, тонкой струйкой стекает по щеке. Она даже не вскрикивает — только моргает, отфыркиваясь, как раненая кошка, и… улыбается. Ее леопардовая шуба уже в крови, но она будто оживает от этого.
Машина резко врезается в бетонный блок — с хрустом, скрежетом и глухим ревом металла. Джей мгновенно реагирует — глушит двигатель, одной рукой отталкивает Николь вниз, другой — хватает пистолет.
Двери распахиваются одновременно, как в дурной пьесе. Из темноты — трое. Балаклавы, автоматы. Двигаются быстро, как шакалы, слаженно. Один бежит к водительской двери, второй — к боку, третий — оттягивается, прикрывая.
И в этот момент — пауза. Время будто оступается. Капли дождя повисают в воздухе, как ноты в затянувшейся тишине. Пространство сгущается, сердце дергается, как струна на грани разрыва. Воздух становится вязким, как перед грозой. Все замирает на долю секунды — слишком долгую, слишком тихую. Как перед разломом.
Николь поднимается медленно, как будто из гроба, вся в стеклянной крошке и крови. Пальцы — в алом, глаза — как два бешеных прожектора в шторм. Прижимает руку к ране на лбу, кровь склеивает бровь, затекает в ресницы, но она даже не морщится. Каблук стучит по асфальту, будто отсчитывает чужие секунды до смерти. В этой походке — злость, как у ведьмы, которую пытались сжечь, но не смогли. В ее взгляде — обещание ада.
— Ну все, пидорасы… — хрипит она. — Сейчас вам будет, как в Тбилиси, только без вина, хинкалей и без музыки. Только я, кровь… и мои каблуки.