— Ты умничка. Борис жив — и это главное. Не каждый может с этим справиться. А теперь... я пошла курить. Или молиться. Или рыгать радугой. Посмотрим, что из этого выйдет.
И уходит, оставляя за собой запах крови, сигарет и чего-то еще. Чего-то, что ни одна стирка не ототрет.
После ухода Николь тишина в комнате становится вязкой. Эли остается сидеть, обхватив колени, уставившись в точку на стене. Рядом — пусто. Бориса нет: Николь забрала его с собой. И в этой пустоте — будто вырезано что-то важное, живое. Даже тишина стала другой. Острее.
Она ждет. Секунды тянутся, как капли по стеклу.
Скрип. Деревянная дверь, которую она уже узнает по звуку, медленно открывается где-то рядом. Сердце Эли замирает. Она думает: сейчас. Сейчас он войдет. Сейчас откроет дверь. Скажет что-то резкое, привычное — и это будет значить, что он жив. Что он рядом.
Но он не приходит.
Проходит минута. Потом еще. И каждая — как пытка. Как капля, точащая камень. Внутри нее что-то взрывается — не громко, но как пуля в сердце. Без звука, но с силой. Что она делает? Сидит, как призрак собственной надежды. Чего она ждет? Спасения? Пощады? Сколько еще будет вздрагивать от каждого шороха, как будто он — не человек, а приговор с голосом?
Эли резко встает, как будто в ней щелкает что-то необратимое. Идет по коридору, босиком, шаги — глухие, сердитые, будто сама земля под ногами сдерживает дрожь. Кулаки сжаты так сильно, что ногти врезаются в ладони. Подходит к той самой деревянной двери, за которой — страх, ярость, неизвестность. Замирает. Несколько секунд — как вечность. Потом резко вдыхает, как перед прыжком в ледяную воду. И открывает.
Кабинет.
Он сидит спиной. В полумраке. Курит молча, затягиваясь жадно, будто через дым пытается выдохнуть все, что рвет изнутри. Плечи напряжены, спина выгнута, как у зверя на грани. Дым поднимается к потолку, извиваясь, как призрак несказанного. Он не поворачивается. Не смотрит. Не шевелится. Как будто если замрет — все исчезнет.
— Ворон... — Эли сама не знает, зачем пришла, что хотела сказать. Сердце гремит где-то в горле.
— Уходи, — голос не громкий, но в нем что-то хрустнуло. Как будто внутри него обломалось последнее, что держало. Резкий, как лезвие, без интонации. Голос, который не говорит — выталкивает. И этим больнее.
Она не двигается. Не дышит. Как будто каждое движение — это предательство. Как будто если сдвинется хоть на миллиметр — разрушит тонкий баланс между ними. Она замерла, как статуя боли, впитывая его голос, этот холод, это отторжение. И все равно не уходит.
Он медленно поворачивается. Лицо — словно вырезано из мрамора. Ни дрожи, ни колебания. Только глаза — ледяные, как мертвая вода, в которых не отражается свет. Взгляд, от которого хочется отступить, спрятаться, исчезнуть. Будто в нем — не человек, а пустота, что смотрит сквозь тебя.
— Не сейчас, Эли.
Она выходит. Закрывает дверь, словно отсекает себе доступ к воздуху. Остается снаружи, прислоняется спиной к стене, как будто только она способна ее удержать. Грудь вздымается резко, больно. Она смотрит в пол — не просто в поисках ответа, а как будто боится, что если поднимет взгляд, слезы предадут. Но в ней что-то уже треснуло. И тихо, где-то в глубине, начинает вибрировать злое: за то, что он так, за то, что она — снова ждет.
Он впервые назвал ее по имени. Не куколка. Не малышка. Не зайка. А по-настоящему. Тихо. Как будто это имя — последнее, что у него осталось человеческого. Как будто вырвал его из себя сквозь дым, боль и все, что он не может ей сказать.
Эли.
Глава 12
Когда дверь закрывается, Ворон замирает. Только потом разворачивается медленно, будто каждый поворот позвоночника дается с треском. Смотрит в то место, где только что стояла Эли — словно ее силуэт до сих пор пульсирует в воздухе. На лице появляется еле заметная усмешка. Но это не усмешка победителя. Это усмешка проигравшего в собственной войне. Горькая, как пепел на языке. Она пришла. Сама. А он... прогнал. Не потому что хотел. А потому что она стала болью, прорастающей под кожей. Потому что каждое ее слово отзывалось эхом в его черепе, а каждый взгляд — в сердце. И если он не сотрет ее сейчас — она сотрет его.
Он трет руками лицо, будто хочет содрать с себя ее прикосновения, ее запах, ее голос. Как проклятье, прилипшее к коже. Резко, с яростью, бьет по столу кулаком — будто это может заставить сердце замолчать. Потом вскакивает, словно внутри что-то рвануло, кресло с грохотом валится назад. Еще один удар — в стену. Сухой хруст, и на костяшках выступает кровь. Но он даже не морщится. Пусть болит. Может, тогда станет тише внутри.
Он должен был сломать ее, подчинить, стереть с лица ее гордость. И Эли ломалась — медленно, красиво, как хрустальный бокал в руках безумца. Под его взглядом. Под его пальцами. Но, сука, каждый раз, когда она трещала по швам, он трещал вместе с ней. Вместе с ней он падал в бездну, где не было спасения — только боль и желание. Он не должен был. Не имел права. Но стоило ей взглянуть — этими глазами, зелеными, как яд, в котором он сам себя утопил — и все внутри рушилось. Один ее взгляд мог разрушить всю его броню. Один. И он умирал. Каждый раз.