Ворон срывается, как хищник, которого ранили. Одним резким, почти бешеным движением скидывает все со стола — бумаги, портсигар, пистолет, пепельница — все летит на пол, как будто это они виноваты, что внутри него пылает. Шум — как выстрел в гробовой тишине. Не дыша, он хватает стул — и с ревом, полным ярости и боли, швыряет в стену. С грохотом, с треском. Как будто хочет пробить бетон, как будто хочет вырваться из самого себя.
— Ебать мебель — это теперь у тебя способ помолиться? — голос звучит провоцирующе, с тем самым тоном, который знает, где болит. Николь стоит в дверях, как кадр из ночного сна. Руки на груди, усмешка на губах. В голубых глазах — не жалость и не боль, а знание. Страшное знание, что он всегда такой.
— Уйди, Николь, пока я не решил, что мебели мне мало, — цедит сквозь зубы Райдер. Голос резкий, как бритва, и холодит под кожей, как зимний воздух после пожара.
— Ты же знаешь, что не уйду, — говорит она низко, без ноток сочувствия. Тяжело вздохнув, она заходит вглубь кабинета, как в печь к бесовиному пламени. Наклоняется, поднимает с пола портсигар, достает сигарету и закуривает, как будто запаливает концы темы их покоя.
— Что ты, блядь, снова натворил, Райдер? — вопрос звучит, как рассекающий воздух коготок. Николь выпускает дым с такой медленной ядовитостью, словно перед стрелой в сердце. — Эли пронеслась мимо меня, как обгоревший лист, утирая слезы и перегрызая губы. Ты опять превратил женщину в суспензию из нервов.
— Тебя не должно это волновать.
— Ну уж нет, — отвечает она, а глаза на миг становятся темнее обычного. Райдер слишком хорошо знал этот взгляд. Когда Николь начинала за кого-то в действительности переживать. И этот взгляд он видел редко.
— Я не хочу, чтобы все повторилось, как с Эвой, — Николь смотрит так, что Райдер сжимает кулаки.
Эва. Это имя застревает между ребер. На миг перед глазами — глухой свет, капающая вода из крана, Райдер на коленях держит тело, губы синие, а на шее — слишком яркая полоса от веревки. Как насмешка. Как напоминание, какой он монстр.
— Заткнись! — рявкает Ворон.
Но Николь и не собирается замолкать.
— Но Эли не такая, как Эва. Эву ты ломал — и сломал. А с Эли ты сгораешь сам…
Николь не успевает договорить, как Райдер оказывается возле нее. В руке блеснул нож. В следующую секунду он у ее шеи.
Николь лишь изгибает бровь, а в глазах появляется усмешка. Она попала. В точку. Прямо в его черное сердце.
— Господи, сколько раз ты меня этим уже пугал! — она закатывает глаза. — Придумай уже что-то новенькое.
Райдер застывает. Нож все еще у ее шеи, но пальцы медленно ослабевают. Взгляд дрожит, будто впервые за долгое время он не знает, что делать. Не умеет. Николь молчит — с минуту, две. Просто смотрит, как он ломается на ее глазах.
Потом медленно отодвигает его руку, как будто не боится вовсе. И тихо, почти шепотом:
— Если ты ее прогнал, Райдер... то не потому что ты сильный. А потому что ты, как всегда, — трус.
Она не ждет ответа. Просто разворачивается и уходит, оставляя после себя запах дыма, горькую тишину и занозу в его груди, которую уже не вытащить.
А он остается. Один. С ножом в руке и с тишиной, которая звучит громче любого выстрела.
Он медленно опускает руку. Клинок падает на пол с глухим звуком — как точка. Или приговор. Райдер делает шаг назад. Второй. И вдруг — как будто ноги подкашиваются. Он оседает на пол, спиной к стене, уронив голову на колени. Плечи вздрагивают. Не от слез. От чего-то, что глубже. Смеется. Глухо. Хрипло. Почти беззвучно. Смех звучит, как рвущийся наружу кашель больного зверя.
Он смеется, потому что все внутри уже треснуло. Потому что страх и ненависть, боль и любовь — слиплись в один ком, который не прожевать. Потому что Николь права. Потому что он, Райдер Блейк, Ворон, не может даже спасти ту, кого хочет держать ближе всего.
Потому что убивает все, к чему прикасается.
И потому что впервые за долгое время — ему самому страшно от того, кем он стал.
В коридоре темно, где-то сверху раздаются всплески жизни — музыка, смех девочек, звон бокалов. Все как обычно. Все как фон к вечеру в их аду. Но Николь будто этого не слышит. Шагает по коридору, как по минному полю. Глаза острые, как лезвия, но внутри — муть. Она много раз видела, как Ворон ломает других — с наслаждением, с методичностью хирурга. Но впервые видит, как кто-то — медленно, болезненно, почти неосознанно — ломает его самого. И от этого зрелища внутри у нее все сжимается. Потому что этот кто-то — девочка с дрожащими руками и зелеными глазами.