Николь замирает, когда замечает Эли. Та стоит на лестнице, будто потеряв равновесие не телом — разумом. Прижавшись спиной к стене, словно только она и удерживает ее от падения. Руки мелко трясутся, ногти вдавлены в ладони. Губы искусаны до крови. И в глазах — не боль даже, а какое-то тихое, беззвучное отчаяние. Как у ребенка, который слишком рано понял, что мир не спасает.
Она, как во сне, почти на автомате, трясущимися пальцами лезет в карман. Пластик таблетницы звенит, как выстрел в тишине. В этот момент она похожа на солдата, который знает, что битва проиграна, но все равно тянется за последним патроном — не чтобы победить, а чтобы не чувствовать боль от ран.
— Еще одна. Последняя. Я же держусь. Все нормально. Меня не должен волновать Ворон, — шепчет самой себе, пока достает пару таблеток.
Закидывает капсулы в рот, будто глотает страх. Закрывает глаза, затылком прижимаясь к холодной стене, словно надеясь, что она выдержит то, чего не выдерживает она сама. Колени подгибаются. Мир будто накренился. И в этой секунде — все, чего она хочет, — исчезнуть. Хотя бы на пару минут. Хотя бы изнутри.
— Ангел апокалипсиса, — раздается голос Николь. Тихо, по-матерински. — Ты, че, блять, делаешь?
Эли замирает, медленно поворачивает голову. Николь уже рядом — как тень, как гнев, как мать, которая видит слишком много. В голубых глазах — буря. Там злость, колкая и быстрая, как лезвие. Там забота, грубая, как шлепок по щеке, чтобы очнуться. И страх. Потому что Николь знает — эта девочка на грани, и если ее не встряхнуть сейчас, она просто соскользнет в бездну.
— Это не наркотики. Это… просто таблетки, — голос Эли звучит тонко, как ниточка, которую вот-вот порвет сквозняком. Она будто прячется за словами, за этой формулировкой, как ребенок за одеялом от монстра. Но дрожь, медленно ползущая по ее телу, выдает правду — ей страшно. И не только из-за Николь. Из-за себя.
— Ага, просто таблетки. Просто депрессия. Просто пустота. Просто я превращаюсь в овощ — зато молчу и не мешаю никому, да?
Николь делает шаг ближе. Каблук стучит по полу — коротко, резко, будто точка в предложении, где не должно быть конца. Голос становится тише, но в этой тишине — лезвие. Каждое слово — как капля яда. Опаснее, потому что в ней — не крик, а ледяная решимость. Та, от которой мерзнет кровь.
— Я, сука, ебанутая. Я с козлом разговариваю, с духами спорю и с мертвыми сплю. Но знаешь что? Наркоту я не херачу. И тебе не позволю.
Эли делает полшага назад, как будто инстинктивно хочет спрятаться — в стену, в себя, в тень. Но Николь опережает. С рывком хватает ее за подбородок, с силой, будто вырывает из забвения, из той самой бездны, в которую Эли почти шагнула. Пальцы жесткие, взгляд прожигающий.
— А если еще раз увижу, как ты это глотаешь — я наябедничаю. И не кому-нибудь. А ему. А он, малышка, ненавидит наркотики. Даже слова этого не выносит. А знаешь почему?
— Почему?.. — шепчет Эли, побелев, будто все капли крови ушли к сердцу. Губы едва двигаются, как будто вопрос вырывается не из горла — из самого нутра, из той самой трещины, которую она так старательно прикрывала. Потому что ответ может убить сильнее, чем правда.
Николь смотрит. В упор. Не мигая. Как будто взглядом может вписать это в кости Эли. Как будто силой глаз пытается удержать ее на краю, не дать сделать шаг в пустоту. Там, в этой тишине между ними, гремит все, что они не сказали — и все, что сказано было слишком поздно.
— Потому что видел, как его мать хрипит с белой пеной на губах, задыхаясь и царапая воздух, будто умоляя о спасении. Потому что вытирал с нее кровь — с губ, с пола, с собственной одежды, пока в ней еще было тепло. Потому что вонзал себе ногти в грудь, чтобы не зареветь, чтобы не заорать, чтобы не сдохнуть вместе с ней, — голос Николь звучит, как раскаленный металл. — А потом начал сам этим торговать. Не потому что хотел. Потому что это стало оружием. Щитом. Маской. Чтобы дерьмо боялось его, а не он его. Потому что иначе — оно бы его сожрало.
Николь резко отпускает подбородок Эли, будто сбрасывает с пальцев раскаленный металл. Челюсть Эли вздрагивает, но она не отводит взгляда. И в этой секунде — впервые — между ними встает тишина, не как преграда, а как признание: они обе поняли, насколько глубоко все зашло.