— Ну что, моя химозная фея, — голос Николь хрипит с ленцой, как будто за спиной у нее не день, а три жизни. Она плавно опускается рядом, будто падает не на диван, а на трон. Протягивает Эли бокал — вино в нем густое, как кровь с легендой, сверкает на свету опасным блеском. На удивление — без своей фирменной леопардовой шубы. Просто платье. Но какое. Оно облегает ее тело, как вторая кожа, подчеркивая изгибы, силу и дерзость. Платье для ведьмы. Платье для войны. Как и она сама.
— Я не употребляю постоянно, — голос Эли дрожит, как туго натянутая нить. Она опускает взгляд в бокал, словно в омут, где прячутся собственные призраки. Как будто в этом рубиновом зеркале можно найти оправдание, спасение, забвение — все, кроме истины.
— Если ты думаешь, что это дерьмо сможет заглушить твоих демонов — то хуйня идея, малышка. Лучше просто поддайся им, — заговорчески шепчет Николь и делает глоток, оставляя на краю бокала след помады. — С ними, конечно, тяжело. Но без них — скучно, не находишь?
Резкий шум на улице вспорол вечер, как нож по тонкому стеклу, — пронзительно, с хрипом, будто сам воздух завопил. Что-то с грохотом упало, может, мусорный бак, может, тело — никто не успел рассмотреть. А потом — тишина. Не просто пауза, а густая, как смола, такая, в которой сердце забывает, как стучать. Неправильная. Предсмертная.
И вдруг — выстрел. Громкий, как крик ада. Стекло взрывается вдребезги, словно не выдержав реальности. Бокал выскальзывает из рук Эли, замедленно падает, и вино выплескивается, как кровь из вскрытого вена — густо, ало, на диван. Девочки визжат — не от страха, а от чистого ужаса. Одна падает на колени, другая судорожно хватается за стену, как будто бетон может защитить. Комната дрожит, как сердце, попавшее в ловушку.
— Лежать, суки! — шипит Николь, словно пуля пронзила не воздух, а ее личное пространство. — И дышать тише! Я сказала — ТИШЕ, БЛЯТЬ! — голос ее режет воздух, как лезвие, и в нем — не паника, а ярость, дикая, хищная, почти сладкая. В этот момент она не просто женщина — она воплощенная угроза, персонифицированная анархия в каблуках.
В следующую секунду из кабинета вылетает Ворон — с пистолетом в руке, весь как напряженная пружина. Его лицо — каменное, но в глазах горит зверь, готовый рвать. Он сканирует помещение на лету, как хищник в поиске цели. Почти одновременно в главный вход влетает Джей — тоже с оружием, весь на взводе, будто вброшен в эпицентр взрыва. Он замирает у входа, плечи напряжены, глаза рыщут по углам, готовый открыть огонь при малейшей угрозе.
— Всех в комнаты, — рявкает Ворон, голосом, в котором слились сталь и угроза. — Ни шагу в коридор. Бордель сегодня — мертвая зона.
Николь кивает, и в ее лице нет ни страха, ни паники — только бешеная решимость и стальной рефлекс бойца, прожившего сто жизней в одной. Ее глаза сверкают, как у той, кто давно выбрал — не бояться, а атаковать первой. Злость в ней — не эмоция, а топливо. Командовать — не привычка, а инстинкт.
— Живо, куколки. Кто не успеет — получит в лоб не пулю, а мой каблук. Двигаемся, живее, живее, блять!
Эли хочет остаться — сердце гремит, как набат, ноги словно вросли в пол, но все же она делает шаг вперед, к нему, туда, где пульс опасности бьет по вискам. Ворон поднимает взгляд — не просто резкий, а такой, от которого может загореться воздух. В нем пылает огонь — дикий, пугающий, властный. В этом взгляде — приказ, защита и ярость в одном:
— В комнату. Немедленно.
Она замирает, будто каждое ее дыхание под прицелом. Кивает, но в этом кивке — не покорность, а выученное подчинение хрупкости перед бурей. Уходит медленно, словно каждый шаг — через лезвие. И все же оборачивается. Его взгляд все еще горит в темноте — не просто смотрит, а держит ее на мушке. В нем — контроль, страх за нее, и то, о чем он не смеет говорить вслух.
Ворон подходит к разбитому окну, словно хищник к следу. Медленно опускается на корточки, взгляд — острый, сосредоточенный, как у сапера перед разминированием. Его пальцы — твердые, уверенные — тянутся к полу и поднимают маленький металлический объект. Пуля. Холодная, тяжелая, словно в ней заключен весь мрак того, кто ее послал. С первого взгляда видно — это не случайность. Это подпись. Это вызов.
На боковой поверхности пули, словно проклятие, выгравирована изогнутая буква «М» — четко, с нажимом, как метка хищника на своей жертве. Это не просто буква. Это клеймо. Напоминание, что за ним следят. Что война началась.