В этот момент рядом оказываются Николь и Джей. Николь — с лицом хищницы, в котором читается азарт перед схваткой. В ее позе нет ни грамма сомнений — только нетерпение. Джей — как всегда неподвижен, словно из него высосали все эмоции. Но глаза... глаза сверкают — яростью, глухой, почти нечеловеческой, как у воина, которому напомнили, что враг снова рядом.
— Привет от Менсона, — хрипит Ворон, и в голосе его сквозит не просто ярость, а нечто глубже — старый, остывший гнев, который снова вспыхнул, как уголь под сапогом. Он сжимает пулю так сильно, что костяшки белеют, а мышцы на руке вздуваются, будто он готов раздавить не только металл, но и все, что стоит за этой меткой.
Николь усмехается — губы растягиваются в ухмылке, как у волчицы, почуявшей запах крови. Глаза сверкают диким светом, в них — предвкушение охоты и желание вгрызться в глотку тому, кто посмел бросить вызов стае:
— Мой любимый ментозавр решил поиграть? Ну что ж. Будет весело.
Ворон медленно поднимается с корточек, пуля по-прежнему сжимается в его кулаке — будто это не просто металл, а концентрат всей злобы, которую он годами держал под кожей. Его движения — точные, напряженные, как у зверя перед прыжком. Взгляд — острый, цепкий, он режет пространство, выискивая любую слабость. И вот — короткий, хриплый приказ, будто вырванный из горла вместе с куском ярости:
— Усилить охрану. Двойные посты по периметру. Никого не пускать и не выпускать.
Джей молча кивает, как механизм, которому не нужны слова. Но в каждом движении — сталь и готовность убивать. Он разворачивается резко, почти по-военному, и исчезает в коридоре, словно тень, которую выпустили на охоту.
Ворон медленно поворачивается к Николь, глаза прищурены, как у зверя, которого разбудили слишком рано. Его голос становится ниже, глуше, с ледяной усмешкой, будто сквозь зубы прорывается не просто сарказм, а горечь и утомленное презрение, смешанное с привычной бравадой:
— А ты иди к себе. И забери своего козла. Кажется, он обоссал ковер. Химчистка — твоя зона ответственности.
Николь закатывает глаза с таким выражением, будто прямо сейчас готова выдать лекцию о несправедливости мира, не вставая с места:
— Да он просто чувствует, где дерьмо. Вот и метит территорию. А ковер — так себе, я бы все равно сожгла.
Ворон не отвечает. Только коротко фыркает и исчезает в глубине коридора, растворяясь в темноте. Воздух за ним будто проваливается — становится тяжелее. Он уходит туда, где принимает решения. Где зверь в нем дышит тише, но рычит громче.
Комната Эли утонула в полумраке. Только слабо тлеющий свет от уличного фонаря пробивался сквозь шторы, размывая очертания мебели. Воздух — густой, стоячий, пахнущий сигаретным дымом, пеплом и тревогой.
Эли сидела на подоконнике, курила. Одна нога поджата, вторая свешена вниз. Она будто застыла между небом и полом — в точке, где мысли грызут особенно громко. Сигарета догорала, оставляя пепел на коленях.
В голове крутились обрывки событий. Выстрел. Крик. Пуля. И он. Ворон. Хищный, злой, как буря. И такой... далекий. Она пыталась понять — что именно разрывает ее сильнее: страх или то, как он посмотрел на нее. Вернее, как не посмотрел. Мгновение — и весь его огонь, который недавно сжигал ее кожу и губы, исчез. Будто она опять стала никем.
Почему это так больно? Почему одно его молчаливое "уйди" прожигает грудь сильнее пули, что разбила окно? Почему взгляд, полный холода, оставляет внутри такие ожоги, от которых не спастись ни дымом, ни сигаретой, ни временем? Почему хочется кричать — не от страха, а от этого чертового ощущения, что снова стала прозрачной, ненужной, чужой? Почему внутри все хрустит, будто она сама — то самое стекло?
Она стряхнула пепел, снова затянулась. Глубоко, будто сигарета могла заполнить дыру в груди. Не могла.
Она встала. Босиком. Пальцы ног коснулись холодного пола. Сделала шаг. Потом второй. Сердце колотилось — не от страха, от чего-то большего. Как будто ее туда тянет не тело, а сама боль.
Она открыла дверь. Вышла в коридор. Направилась туда, куда идти не стоило. К его кабинету.
К нему.
Кабинет встретил ее тишиной и тусклым светом лампы. Воздух пах табаком, кожей, металлом. Ворон сидел в кресле, спиной к двери. Курил. Медленно, глухо. Как будто затягивался не дымом — а злостью.
— Уходи, — хрипло сказал он, не поворачиваясь.
Эли не шелохнулась. Время будто застыло в комнате, где каждый вдох казался преступлением. Секунда. Другая. Она слышала, как гудит в ушах кровь. Как что-то внутри шепчет: "приблизься". И она пошла. Медленно, но неотвратимо. Один шаг — по лезвию. Второй — сквозь дым и тишину. Третий — уже туда, где боль становится сладкой.