— Райдер… — ее голос прозвучал почти шепотом, но в нем было все: вызов, мольба, рана. Слово прозвучало, как выстрел в храме — запретное, провокационное, будто она знала, куда целит, и все равно нажала на курок.
Он замер. Как будто это имя, вырвавшееся из ее уст, вскрыло старую, гноящуюся рану. Внутри что-то щелкнуло, болезненно и глубоко. Его тело напряглось, словно он поймал удар током. Он медленно повернулся, и в его взгляде — ни капли человека. Только лед, сталь и вековая тьма, стиснутая в челюстях.
— Не смей, — прорычал он, словно в его голосе рвется на свободу не человек, а зверь. — Никогда. Не называй меня так.
Она не отступила. Наоборот — склонила голову чуть ниже, глаза прищурились, губы дрогнули, будто она собиралась усмехнуться. В ее движении — дерзость, в голосе — наждак. И все же она не кричала. Она прошептала, как ласку с ядом на кончике языка:
— Рай…
Он взорвался. Поднялся, как буря — резко, стремительно, хищно. В одно движение пересек расстояние между ними, схватил ее за талию, и с яростью, вырванной из глубин, швырнул на стол. Стол застонал под их весом. Бумаги взметнулись в воздухе, пепельница с грохотом разбилась о пол. Его руки вжались в ее бока, будто пытались вдавить в дерево саму боль.
Он не верил в свет. Не верил в спасение. Слово "Рай" царапало его изнутри — слишком неуместное, слишком чистое для тех дорог, по которым он шел. Его не спасали. Его ломали. Он вырос в аду, где детей били, а не учили. Где в небо плевали, не ожидая ответа. Он плевал тоже — и ждал, когда гром ударит в ответ. Но гром не пришел. Потому что небо было пустое. И потому он стал сам себе богом. Сам себе судьей. Сам себе палачом.
Он нависает над ней, как буря, нависающая перед тем, как сорваться. Его лицо — близко, пугающе близко, вся челюсть сведена от внутреннего напряжения. Глаза — не просто бездна, а настоящая прорубь в самую тьму его прошлого. В этом взгляде — все, что он когда-то пережил, все, что сдерживал, все, что готово сорваться. А голос… дрожит не только от ярости — от воспоминаний, боли, ненависти к самому себе:
— Никогда. Не зови меня так.
Но Эли только усмехается — не от легкости, а от боли. Эта усмешка — как лезвие, направленное не только в него, но и в себя. Медленно поднимает руку, и ее пальцы касаются его шеи — горячей, напряженной, живой. Тянет ближе, как будто хочет ощутить вес всей его ярости на своей коже. Смотрит в глаза — дерзко, пронзительно, почти с вызовом, и, будто вколачивая последний гвоздь в эту тишину, снова произносит:
— Рай…
А потом она целует его — резко, яростно, почти отчаянно. Как будто этот поцелуй — не страсть, а крик. Не ласка, а пощечина судьбе. В нем — вся ее боль, ее злость, ее желание разбиться об него, если он не впустит. Это не поцелуй любви — это поцелуй выстрела. Она тянет его в бездну, и делает это с жаждой утопающего.
И он отвечает. Сначала будто машинально, инстинктивно — а потом с такой яростью и жадностью, что воздух между ними превращается в пламя. В этом поцелуе — крик, разрядка, мольба, расплата. Он вжимается в нее, как будто хочет раствориться, исчезнуть в ее боли, смешать ее злость со своей. Как будто, если целовать ее яростно, с ожесточением, он сможет заткнуть своих демонов. Как будто этот поцелуй — не спасение, а признание: мы оба давно сломаны, и все, что у нас есть — это мы и пепел внутри.
Одежда между ними стала не просто лишней — она стала препятствием между телами, между яростью и страстью. Слишком много ткани, слишком мало кожи. Он срывает с нее майку почти с яростью, будто та обернулась стеной между ним и ее сердцем. Ткань трещит, как последняя грань самообладания. Она отвечает дерзко — рвет пуговицы на его рубашке, будто хочет не просто раздеть, а добраться до сути, сорвать кожу, чтобы увидеть — из чего он сделан. Из чего горит.
Поцелуи становятся резче — в них нет нежности, только голод. Только требование. Он прикусывает ее нижнюю губу, оставляя на ней свою отметину, словно хочет, чтобы она помнила. Спускается ниже — к шее, к ключицам, к изгибу тела, каждым поцелуем вбивая в кожу то, о чем боится сказать словами. Его руки блуждают по ней, не просто лаская — изучая, запоминая, проверяя, где она дрожит сильнее всего. Он опускается на колени, как будто поклоняется ее боли и ее дерзости. Его губы скользят по внутренней стороне бедра, горячие, настойчивые. И тогда он рычит — низко, хрипло, зверино:
— Раздвинь ноги.
Эли приподнимается на локтях, дыхание сбивается, грудь стремительно вздымается, но взгляд — не сломлен. Он сверкает, как раскаленное лезвие, и в голосе — не просьба, а выстрел, вызов, оголенная дерзость: