— Скажи пожалуйста.
На секунду повисает тишина — такая густая, что кажется, даже пыль замирает в воздухе. А потом он смеется. Низко, хрипло, как будто выдыхает сквозь трещины. В этом смехе — злость, отчаяние, боль, и что-то еще... сломанное. Но он подчиняется. Потому что это "пожалуйста" — не каприз. Это кнут и пряник одновременно. Это игра, в которой она вдруг стала охотницей. И он дает ей эту власть. Дает, потому что хочет сгореть в этом огне.
И он любит этот огонь. Потому что только в нем он чувствует себя живым. Даже если это пламя выжжет все до костей, даже если обернет его прахом — он примет это. Потому что лучше сгореть в ее пламени, чем снова замерзнуть в собственной пустоте.
— Пожалуйста, — хрипит он в ответ, и в этом простом, коротком слове — вся сданная оборона, вся трещина в его броне. Это не просьба — это подчинение. Это признание, что она сломала его стены, что теперь он — не Ворон, не хищник, а мужчина, готовый преклониться перед той, кто смотрит на него без страха. Перед своей погибелью. Перед своей огненной мукой.
Он целует ее еще глубже, грубее, будто хочет выгрызть из нее дыхание, стереть остатки разума. Его ладони сжимают ее бедра с такой яростью, будто пытаются вдавить в реальность этот момент. Он приподнимает ее, и в следующую секунду врывается в нее — резко, беспощадно, как выстрел. Тело Эли выгибается, словно от электрического разряда, губы раскрываются в беззвучном крике, в котором сплелись боль, экстаз и что-то глубже — освобождение.
Он двигается жестко, без пощады, как будто каждый толчок — это акт разрушения и возрождения одновременно. Не сдерживает зверя внутри — он отпущен, он живет, он правит. Каждое движение — как вспышка пламени, обжигающая изнутри. Пальцы вцеплены в ее талию с такой силой, что наверняка останутся синяки — будто он хочет вжать ее в себя, растворить между своими ребрами. Его грудь ударяется о ее колени, дыхание — рваное, горячее, срывается с губ рыком. А в глазах — не просто безумие. Там ярость, боль, голод. Там он настоящий.
Она отвечает на каждый его рывок — стоном, в котором ломается воздух, ногтями, оставляющими на его коже тонкие царапины, как метки собственности. Взгляд ее — не просто темный, он полыхает, как пламя на грани потери контроля. Она не просит нежности — она вырывает страсть, требует жара, в котором можно сгореть, но невозможно остыть.
И когда он чувствует, что этого — мало, слишком мало, чтобы утолить безумие внутри, — он резко разворачивает ее. Ловко. Мощно. Почти яростно. Она оказывается на животе, волосы падают на лицо, ладони — на столешницу, как в жесте капитуляции. Он входит снова — грубо, резко, до самого дна, с таким глухим, животным рычанием, будто рвет не только плоть, а и то, что осталось от него самого.
Руками он сжимает ее хрупкие плечи с такой силой, что она чувствует, как кожа под пальцами горит. Будто хочет вырвать из нее крик, выдрать душу вместе с телом, насадить ее глубже не только физически, но и на уровень инстинкта, памяти, крови. Он не просто трахает — он метит, вбивает себя в каждый ее изгиб, в каждый миллиметр, словно оставляет зарубки: "мое". И в этой дикости, в этом животном, жгучем притяжении — он становится настоящим. Тем, кто не прячется за маской Ворона. Тем, кто живет здесь и сейчас — в ней, внутри, сгорая.
А она только шепчет, захлебываясь воздухом:
— Еще.
И он дает. Снова. И снова. Без пауз, без раздумий, с той самой одержимостью, за которую его прозвали Вороном. Это не про любовь — это про власть, про собственность, про инстинкт, что вечно голоден. Он будто вбивает ее в себя и себя — в нее. До одури, до бешенства, до того состояния, когда в голове звенит только одно: мое. Потому что остановиться — значит дать шанс сомнению, случайности, слабости. А он не слаб. Он — Ворон. И если сгорит — то так, чтобы вместе с ним сгорел и весь мир. Главное, чтобы в этом пепле остались ее следы: дыхание, голос, запах, крик.
Кульминация обрушивается, как удар током, — в них обоих. Не сразу. Сначала — на грани. Движения становятся прерывистыми, судорожными. Он проникает в нее до последнего рывка, до последнего стона, и в тот момент, когда ее спина выгибается дугой, а губы открываются в безмолвном крике, он рычит, срываясь — низко, грязно, животно.
Она кончает первой — дерзко, болезненно сладко, будто в этом оргазме — все ее отчаяние, ее ярость, ее жажда быть сожженной до пепла. Он — следом. С коротким толчком, с хрипом, будто выдирает душу вместе с семенем. Не прячась. Не сдерживаясь. В ней.
В этот миг весь мир исчезает. Остались только кожа, дыхание, и это дикое, нечеловеческое ощущение: они оба не выжили — они сгорели.