Глава 13
Кабинет тонул в тишине. Ни звука. Только ритмичный скрип старого кожаного кресла, когда Ворон чуть откидывался назад, затягиваясь сигаретой. Он курил, как будто хотел выжечь из себя все, что она оставила. Дым поднимался медленно, вьясь, как мысль о ней, — ядовитый, настойчивый, неотвязный. Будто хотел добраться до самого неба и прожечь в нем дыру, сквозь которую можно было бы сбежать. В мир, где не было чувств. Где не было ее. Где он снова мог бы быть просто собой. Без слабости. Без боли. Без Эли.
Он курил, будто с каждой затяжкой пытался стереть воспоминание о ее голосе, ее коже, ее словах. Как будто дым мог заполнить ту пустоту, что осталась после нее, выжечь изнутри это проклятое "Рай". Но дыру не засыпать пеплом. Она жила — теплая, пульсирующая, ядовитая. Эли. Его слабость. Его слабость в теле девчонки, которая осмелилась называть его именем.
— Рай… — пронеслось в голове, как раскаленный нож по нерву.
Она назвала его так. Не Ворон. Не псих. Не ублюдок. Райдер. Рай. Слово, которое он давно считал забытым. Запрещенным. Слишком светлым для его рта, слишком чистым для того, кто видел, как кровь впитывается в бетон. Это имя прозвучало, как пощечина. Как вызов. Как будто она не просто посмотрела сквозь него — а пробралась внутрь, раздвинула ребра и заглянула прямо в сердце, в ту его часть, которую он давно похоронил. И вот теперь — эта часть ожила. От ее голоса. От ее дерзости. От ее глупой веры, что его можно спасти.
Он затянулся снова. Дым обжег горло. Хорошо. Пусть болит. Пусть жжет. Пусть выжигает остатки слабости, что осели в нем после ее прикосновений. Пусть выжжет это "Рай" из памяти, как каленым железом. Потому что слабость — это смерть. И если он даст себе почувствовать хоть что-то еще — она закончится его похоронами.
"Ты стал слабым," — прошипел внутренний голос, как яд, скользящий по венам. — "Ты пустил ее внутрь. Позволил себе дышать рядом. Смотреть ей в глаза, как будто там свет. А ведь ты знаешь, Ворон: всякий свет обжигает. Всякая близость — это прицел. И ты, сука, в центре мишени."
Он чувствовал это. Как в нем что-то слабеет. Как рука уже не тянется к пистолету при каждом шорохе, а пальцы вместо спускового крючка помнят ее кожу. Как вместо того чтобы планировать путь к отступлению — он думает, как бы просто остаться. Как ее тень прописалась в его пространстве, в его дыхании, в его тишине. И это пугало больше, чем выстрел в упор.
Потому что он уже проходил через это.
Мать. Жалкая тень женщины, что когда-то дрожала. Вечно на коленях — перед дозой, перед мужиками, перед болью. Она не боролась. Она гнила. И в ней не было ничего, за что хотелось бы держаться. Даже мертвец внутри не чувствовал к ней жалости. Только отвращение. И страх — стать таким же ничем.
Эва. Прекрасная оболочка без стержня внутри. Хрупкая не из-за природы — из-за пустоты. Из-за вечного ожидания, что кто-то ее спасет. Он пытался быть этим кем-то. И за это почти заплатил собой. Она не выдержала его тьмы — потому что сама была сделана из стекла. И он разбил ее, как все, к чему прикасается. Но хуже всего — он чуть не сломался сам.
Он вспоминал, как держал ее мертвое тело — легкое, как пепел, и такое же холодное. Как царапал себе грудь до крови, пытаясь вырвать оттуда крик, который рвал его изнутри. Как молчал не потому, что не хотел кричать — а потому, что знал: если закричит, то не остановится. Разнесет все. Себя. Мир. Всех. Потому что тогда он понял: боль — это не самый страшный палач. Страшнее — тишина после нее.
Слабость убивает. Всегда. Она не предупреждает. Не дает выбора. Не бьет пощечиной — она вгрызается в плоть, проникает в разум, делает тебя уязвимым. Слабость не прощает тех, кто любит. Она делает тебя живым — только затем, чтобы было больнее умирать. И он знал это лучше всех.
Ворон резко встал, как будто что-то вырвалось изнутри — рвотный импульс, только беззвучный. Кресло скрипнуло, откатилось назад, будто шарахнулось от него. Сигарета полетела в пепельницу, но промахнулась, ударилась об край и упала. Пепел рассыпался по полу, как мысли, что больше не поддавались контролю. Острые, сгоревшие, тлеющие на дне ярости.
Он подошел к столу, будто к алтарю собственной тьмы. Уставился в пустоту, где раньше, возможно, было сердце. В голове бешено стучала одна мысль, как молот по черепу.
Это не должно повториться. Никогда. Ни одна женщина, ни одно имя, ни одно прикосновение больше не разорвет его изнутри. Он не позволит себе раствориться в ней. Не позволит себе стать мягким, уязвимым, смертным. Он вырвет ее из себя, с мясом, с кровью, если придется. Потому что умереть — это не про выстрел в голову. Это про то, что она уже почти сделала. И он не позволит это закончить.