Лора, заметив его, будто вспыхивает изнутри, как лампочка в темноте. Поднимается сразу, будто давно ждала сигнала. Улыбается — широко, бездушно, как кукла на витрине, которой кто-то повернул ключ.
Ворон наклоняется к самому уху, его губы почти касаются кожи Лоры. Шепчет — тихо, едва уловимо, но так, что у нее по позвоночнику пробегает дрожь. Никто не слышит слов, но выражение ее лица меняется на глазах: из обычной послушной девочки она превращается в восторженную жрицу. Глаза расширяются, дыхание сбивается, уголки губ дрожат от ликования. Будто ей не просто вручили золотой билет — будто позволили войти в рай, чтобы стать его королевой.
Эли чувствует, как земля уходит из-под ног. Все внутри становится ватным, глухим. Мир будто проваливается в воронку, где единственный звук — ее собственное дыхание, срывающееся на всхлипы. Руки дрожат, но она не двигается. Не может. Перед глазами плывет, будто сейчас потеряет сознание.
Никки — ни звука. Статичная, как мраморная статуя, у которой треснула основа. Даже ее ресницы не дрогнули. Но в груди что-то сжалось — как будто в ней что-то умерло, и она не хочет, чтобы кто-то это увидел.
Ворон разворачивается — без спешки, но с такой уверенностью, будто весь мир подстроен под его траекторию. Лора следует за ним, почти не касаясь пола, словно в трансе. Их силуэты исчезают в коридоре, и кажется, будто за ними тянется дым, в котором тонут взгляды остальных.
Он ведет ее к себе в кабинет, как палач ведет избранную жертву на алтарь, только вместо ужаса — ликование. И тишина — жуткая, липкая — остается следом.
Закрывает дверь.
Остается тишина. Звериная, выжженная. И в этой тишине Эли слышит не только пульс в висках — она слышит, как ломается внутри что-то важное. Что-то хрупкое. Что-то, во что она еще минуту назад верила. Тень поднимается изнутри — не та, что пугает, а та, что хочет выжить. Та, что шепчет: «Забудь. Замолчи. Не чувствуй». И Эли сжимается, будто от боли, которой не коснулись физически. Но внутри уже идет трещина — длинная, тонкая, беззвучная.
Она не знает, что там — за этой дверью, за этой тишиной. Только догадки, обнаженные, как нервы. Только боль, которая не имеет формы, но точно знает, куда бить. Она стоит, вцепившись в воздух, и не может ни вдохнуть, ни уйти. Потому что если уйдет — вдруг не узнает правду. А если останется — сломается. Как будто ее душу разрывают в разные стороны — страх и надежда, ревность и гордость, любовь и уничтожение. И все это сливается в одно: невыносимость.
Эли держится. До последнего. Стоит, как привязанная к этой точке в пространстве, где все внутри уже давно кричит — но пока тихо, глухо, только для нее. Никки рядом. Подходит ближе, кладет ладонь на плечо, пальцы чуть дрожат, как будто и она чувствует эту трещину в воздухе.
— Мышка, — голос у нее не хрипит, но стал ниже, будто его обожгло дымом. — Не ходи. Он не тот. Не сейчас. И ты не справишься, если увидишь.
Эли не отвечает. Только голова чуть склоняется вбок, как будто шея не выдерживает веса молчания. Слова Никки будто пронеслись мимо — или, может быть, наоборот: врезались слишком глубоко, оставив внутри раскаленную царапину.
— Я серьезно. Он рвет тех, кто лезет в его огонь, — Никки обходит, становится перед ней. — Он сейчас как порох в замкнутом пространстве. Тебе туда не надо.
Эли молчит. Челюсть сжата так, что кажется — вот-вот хрустнет. Слов не осталось, только натянутые нервы, пульсирующие в висках. Если заговорит — может сорваться. Если вдохнет глубже — разрыдается. Никки встает у нее на пути в последний раз, как последняя преграда перед обрывом:
— Ты сгоришь, мышка. Я знаю, что говорю.
— Я уже горю, — шепчет Эли, и делает шаг в сторону двери.
Слишком поздно, чтобы отступить. Слишком глубоко, чтобы выбраться. Слишком больно, чтобы остаться целой.
Эли срывается. Тело бросается вперед, как будто само выбрало боль. Рывок — будто последний шанс спастись, хотя спасения там нет. Она летит к двери, будто в омут, будто в пламя, хватаясь за ручку, как за спусковой крючок. И врывается — не просто внутрь, а в свою собственную казнь.
Тишина. Не просто пауза — вакуум, в котором замерло все. Ледяная, как дыхание смерти. Застывшая, будто даже время испугалось войти в этот кабинет.
Ворон сидит в кресле. Голова откинута назад, дым от сигареты лениво тянется вверх, будто тень его равнодушия. Лицо — маска без эмоций, лишь легкая тень скуки в уголке губ. А у его колен — Лора. Стоит на коленях, глубоко склонившись, движется ритмично, сосредоточенно, будто в этом акте — вся ее вера, вся надежда на внимание. Как послушница в храме чужого тела, как будто это — священнодействие, за которое она готова продать душу.