Она кинулась к тумбочке, схватила настольную лампу — тяжелую, металлическую — и с яростным криком швырнула в стену. Там, где Лора. Лампа ударилась, грохнула, отскочила и осела на полу, как сдавшийся боец. Эли рухнула на колени. Плечи ее сотрясались. Но слез не было. Они закончились.
Она сидела на полу, с растрепанными волосами, с пустым взглядом, с треснувшей грудной клеткой, в которой все еще билось сердце. Зачем — она не знала.
В какой-то момент наступила тишина. Даже гул в ушах стих. Но боль осталась.
Прошло несколько минут. Эли сидела на полу, обняв себя за плечи. Тишина была звенящей, натянутой, как леска на грани разрыва.
А потом — щелчок. Скрип. Дверь где-то неподалеку открылась. И голос. Лора. Чересчур радостный, приторно-довольный, натянуто-сладкий, как дешевый сироп, будто специально на публику:
— Уф... Было, мм, волшебно. Как всегда.
И снова — тишина.
Но уже не та. Более гнетущая. Как будто дом затаил дыхание, боясь потревожить то, что надвигается.
Минуты тянулись вязко, как кровь из свежей раны. Эли уже почти поверила, что он не придет. Что все — кончено. Что она одна.
И вдруг — шаги. Медленные. Тяжелые. Знакомые до отвращения. До дрожи. До желания вцепиться в себя ногтями, лишь бы не сорваться.
Эли вскинулась. Подбежала к двери, заперла ее. Отступила. Прислушалась.
Пауза.
Ручка двери дернулась. Потом — поворот ключа с другой стороны. Он сам себе открыл.
Дверь медленно распахнулась.
И вошел он.
Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, как крышка гроба. Ворон остановился на пороге и на секунду застыл, оглядывая комнату.
Хаос. Осколки стекла под ногами. Кровать — сбитая, покрывало сорвано. Под стеной — настольная лампа, валяющаяся как сбитая птица. Воздух пропитан болью, злостью, отчаянием. И посреди этого — она.
Эли.
Стоит у стены, вжавшись спиной в обои, будто они могут ее защитить. Губы дрожат. Щеки в слезах. Взгляд — острый, разъяренный, как у животного, которое слишком долго били. Но она не отводит глаз. Даже сейчас.
Он медленно делает шаг внутрь. Спокойно. Слишком спокойно. В этом спокойствии — безумие. В этом взгляде — бездна. Он улыбается уголком губ, чуть, едва, как будто его все это только развлекает.
— Убирайся, — хрипло бросает она. — Слышишь? Убирайся!
Он чуть склоняет голову вбок, как будто рассматривает ее под другим углом. Как будто изучает рану, которую сам же и оставил.
— Я прихожу и ухожу, когда хочу. Это мой дом. Моя дверь. Мои правила.
Он делает еще шаг. Медленно. Как хищник, подходящий к жертве, не потому что голоден — потому что может. В его глазах сверкает огонек — не ярости, нет. Чего-то хуже. Наслаждения. Власти.
— Ты хотела понять, кто я без тебя? — его голос низкий, бархатный, разъедающий. — Смотри.
Эли срывается. Резко хватает с пола лампу — ту самую, которую до этого швырнула в стену. Сейчас — в него. Метит точно в голову. Ворон резко отшатывается, уклоняется, лампа врезается в дверной косяк и разбивается на куски.
— М-м, — протянул он, хмыкнув. — Вот она ты, настоящая. Скулишь, плачешь, бьешься. Как будто думаешь, что можешь сломать меня раньше, чем я сломаю тебя.
И тут — ее голос. Резкий. Острый. Не просто пощечина — выстрел. Как будто она метнула в него нож, целясь точно в рану, которую он всю жизнь прятал под кожей.
— Что? Ждешь, что я теперь, как Эва, в петлю полезу?
Тишина. Густая, как сгущенная кровь. Режущая, как лезвие по внутренностям. Она не просто повисла — вонзилась между ними, в каждый нерв, в каждый вдох. Даже воздух будто замер, боясь потревожить эту бездну, в которую сорвались их взгляды.
Он замирает. Как будто ее слова не просто задели — прошлись по внутренностям ржавой пилой. Его зрачки расширяются, дыхание сбивается, будто на миг кто-то выдернул из него воздух. В глазах — не ярость и не боль. Хуже. Узнавание. Признание. Она попала в самое черное, самое неживое. В то, что он давил, топил, сжигал, но так и не смог убить.
Она видит это. Видит, как трещит его броня — не громко, а внутри. Видит, как в нем поднимается старая боль, как дыхание срывается, как пальцы на мгновение сжимаются в кулак. И этого хватает, чтобы все рухнуло. Не только в нем — в ней тоже. Все, что держалось на последних нитях — рвется.
Он бросается на нее — резко, как будто внутри выстрелили. Не медленно. Не театрально. А с той слепой яростью, что случается, когда взрывается то, что долго душили внутри. Как будто ее слова задели нервы оголенные — и теперь он не человек. Теперь он инстинкт. Оскал. Ураган, сорвавшийся с цепи.