Эли отшатывается, инстинктивно, но не успевает. Он ловит ее, вжимает в стену так, что штукатурка едва не трескается. Пальцы вцепляются в бедро, почти до синяков, через ткань, как клещи. Его дыхание — не просто сбитое, оно обжигающее, с надрывом, будто каждое слово может вырваться в крик. Он дышит ей в лицо, как зверь, загнанный, раненый, и смертельно опасный. Глаза горят — не похотью. Болью, замешанной на ярости. Той, что сносит головы. Той, что уже однажды довела его до грани. И сейчас он на ней — балансируя, как на лезвии ножа.
— Думаешь, ты можешь просто вывалить это и исчезнуть? — шипит он. — А куда уйти, куколка? Я везде.
Эли вырывается, как раненая, как сгорающая изнутри. Кулаки сжимаются до хруста, один из них бьет его в грудь с такой силой, будто хочет разбить не кости — броню. Слезы льются не от боли — от ярости, от того, что он снова забирает у нее выбор. Она не сдается. Она дерется за себя.
— Отпусти! — сдавленно, будто каждое слово дается через боль, как если бы горло сжали изнутри. В ее голосе — не мольба, а команда. Последняя попытка удержать контроль над собственным телом, над собой, над реальностью, которая рушится.
Но он лишь сжимает ее крепче. Ладонь жестко впивается в живот, почти как удар. Он тянет ее ближе, как будто хочет вплавить в себя. Его губы касаются уха, дыхание горячее, слова скользят, как яд по венам:
— Хотела дотронуться до монстра — теперь держись.
Он целует ее резко, почти с яростью. Не поцелуй — удар. Захват. Вызов. Эли дергается, словно от ожога, руки упираются в его грудь, но силы — не те. Она сражается не за свободу, а за остатки собственного достоинства. Внутри — не просто трещина, а треск стекла под сапогом. Она еще держится, но граница уже тоньше кожи.
— Ты не смеешь... — шепчет она, задыхаясь.
— Я делаю только то, что хочу, — бросает он. — И ты все еще тут. Значит, хочешь тоже.
Он отталкивается от стены, разворачивает ее спиной, прижимает грудью к обоям, срывает с нее одежду грубо, будто она мешает дышать. Его руки — горячие, жадные, как кандалы. Сминают кожу, цепляются за бедра, будто пытаются вдавить ее в стены, оставить в ней отпечатки своей ярости. Губы на шее — не ласкают, а клеймят. Он проникает в нее резко, без прелюдий, будто выстрел — не ради наслаждения, а чтобы уничтожить.
Она дергается, первое движение — инстинкт, но потом замирает. Не сдается — сгорает. На его толчки отвечает криком, глухим, злым, как если бы из нее вырывался не стон — проклятие. Она не хочет этого — и все же пускает его внутрь. Потому что хочет забыться. Потому что если быть сломленной — то только его руками.
Он двигается яростно, глухо рыча, как будто пытается вытравить из себя все, что она в нем разбудила. В каждом движении — не страсть, а расправа. Он трахает ее так, как будто хочет уничтожить саму идею близости, растоптать ее на корню. И чем громче ее дыхание, чем сильнее ее дрожь — тем злее его хватка.
Они не смотрят друг на друга. Между ними — стена, построенная из боли. Но тела рвутся навстречу, потому что боль — тоже связь. Все происходит вслепую, на автопилоте, без лиц, без имен — только движение, только боль и ярость, сливающиеся в нечто похожее на близость, но искаженное, мрачное, как призрак любви, давно умершей.
— Только не называй меня ее именем, — шипит Эли сквозь зубы, и голос ее дрожит, как лезвие. Это не просьба — это удар. Крик, в котором больше ярости, чем боли. Она не просит — она запрещает. Как будто этим последним словом держит границу, за которой не хочет терять себя окончательно.
Он замирает. Тело напрягается, как струна на грани разрыва. В его глазах — не мгновение сомнения, а прилив чего-то мертвенно-холодного, будто в нем все сжалось до ледяной точки невозврата. А потом — голос, как лед, ломкий и режущий:
— Не льсти себе. Она хотя бы не делала вид, что не хочет.
И продолжает. Резко, без пощады, с тем самым бешенством, которое не разбирает — враг перед ним или спасение. Его движения становятся глубже, сильнее, будто каждый из них — удар по себе. Будто хочет затоптать внутри голос, в котором звучит ее дыхание.. Будто она — его единственный шанс забыться, вычеркнуть боль, зарыться в плоть, чтобы не слышать сердце. Он двигается, как в последний раз. Как будто этот акт — конец света. Или его начало.
Не секс. Не близость. Огонь и кара. Саморазрушение и ярость. И он, и она — не любовники, а антиподы боли. Два конца одной рвущейся нити, два пульсирующих нерва, сведенных в единый спазм. Они не соитие творят — они сжигают все, что осталось. Стирают друг друга, с мясом, с болью, с безумием. До дрожи. До крика. До животного выдоха, за которым ничего нет. Ни смысла. Ни прощения. Ни любви.