Он кончает с глухим, сдавленным рыком, вжавшись в нее до предела, как будто хотел раствориться в ее теле, стереть в ней все живое. Последний толчок — судорога, словно его выворачивает изнутри. Мгновение — и он обмякает, как будто выплюнул из себя не только боль, но и остатки души.
Он отстраняется резко. Как будто обжегся. Откидывается, отходит назад. Застегивает штаны медленно, нарочито, как будто никуда не торопится. Ни взгляда. Ни слова. Как будто ее не было. Как будто это не с ней. Как будто она — пустое место под ним.
— Я выбрал тебя случайно, — бросает, застегивая последнюю пуговицу с ленивой точностью. — Не льсти себе. Ты — не особенная. Ты просто очередная дырка в моем доме.
Он уходит, будто выносит за собой всю плотность воздуха. Не оборачивается, не колеблется, просто исчезает в проеме двери, оставляя за собой тишину, будто после взрыва, и запах пепла — не табачного, а выжженной души.
Эли остается одна. Комната — как после бури: растрепанные простыни, скомканная одежда на полу, воздух густой, пахнущий потом, пеплом, унижением. Она стоит в тишине — оглушительной, вязкой. Слезы текут по щекам, но она не всхлипывает. Ни звука. Только лицо мертвое. Только плечи дрожат.
Она медленно опускается на пол, спиной к стене. Ткань одеяла задевает кожу, вызывает судорожный вздох. В груди пусто. Там, где еще недавно был огонь — теперь пепел. Она поднимает взгляд на потолок, будто ища в трещинах спасение. Но там ничего.
Слишком больно. Слишком стыдно. Слишком глубоко. Эли не находит слов, чтобы объяснить, что внутри. Словно внутри нее что-то сломалось с хрустом и теперь острые обломки давят изнутри. Только руки тянутся к телу — дрожащие, судорожные, будто под кожей горит что-то лишнее, чужое, от чего нужно срочно избавиться. Как будто сама она — это теперь тюрьма, и выход — только сквозь боль.
Эли закрывает дверь в ванную и облокачивается на нее спиной. Замок — щелчок. Как будто замыкает себя внутри, подальше от звуков, от людей, от воздуха. Свет режет глаза, слишком яркий, слишком живой. Она щелкает выключателем, оставляя только рассеянный полумрак ночника над зеркалом.
Под раковиной — аптечка. Она открывает ее, как будто делает это каждый день. Лезвие уже в руке. Холодное, тонкое, тупое. Ржавчина на краю. Оно не режет — оно царапает, вспарывает медленно, как будто дразня боль. Эли садится на край ванны, подгибает ноги, рука дрожит.
Первый надрез — будто вдохнуть после долгой остановки сердца. Медленно. Линия тонкая, как трещина. Потом вторая. И третья. Не глубоко — но достаточно. Чтобы капли крови набухли и скатились по коже, как слезы из самого тела.
Она смотрит на них — завороженно. Как на доказательство, что она еще здесь. Что она — настоящая. Что внутри все еще есть жизнь. Пусть даже в таком виде.
Боль — не резкая. Скорее — очищающая. Как будто с каждым порезом выходит яд. Как будто только так можно остановить внутренний крик. Она шепчет что-то себе под нос, неслышно, качается вперед-назад. Пульс в висках стучит в такт каплям крови.
Вода в раковине набирается сама. Или это она открыла кран? Не помнит. Бросает туда бритву. Руки — под воду. Кровь струится, как тонкая нить. Успокаивающе. Почти красиво.
И только тогда — когда плечи оседают, дыхание становится реже, а тишина — плотнее, чем стены, — она замирает. Голову откидывает на холодную плитку. И шепчет:
— Будь ты проклят, Рай...
Тишина. Только вода капает. И где-то в этом звуке — больше жизни, чем в ней самой.
Утро разливается медленно, как пролитый чай по старому столу — липко, глухо, вяло. Дом дышит чужим воздухом: глухой, настороженный, будто сам чувствует, что что-то пошло не так. Девочки внизу говорят вполголоса. Кто-то курит. Кто-то плачет — тихо, в подушку.
Эли в коридоре. Вчерашний худи скрывает ее руки, закрывает шею, как броня. Лицо — пустое. Не мертвое, но и не живое. Она идет к комнате Николь, будто по воде. Без звука. Без цели. Только потому, что если не идти — упадет.
Николь сидит на полу, как королева разъеба в изгнании. На ней растянутый халат с леопардовыми пятнами, волосы собраны в кривой пучок, как будто прическу ей делал ветер с похмелья. Кофе давно остыл, но она все еще держит кружку, словно это скипетр, с помощью которого можно удержать власть над собой. Она поднимает взгляд — и замирает. Как будто в этот момент весь ее внутренний балаган выпрямляется по струнке.
— Детка... — тихо, как будто это слово может ранить.
Эли молчит. Встает у стены, не приближаясь. Просто смотрит. Что-то в этом взгляде — как щепка в сердце.
Николь медленно встает. Подходит ближе. Заглядывает в глаза — а потом, внезапно, резко хватает Эли за руку. Закатывает рукав.