Пауза. Лицо Николь сначала каменеет. Потом на нем проскальзывает что-то — смесь ужаса, боли, ярости, обиды. Она проводит пальцами по свежим порезам, как будто хочет поверить, что это не по-настоящему.
— Хочешь, я укушу его? — голос дрожит, но в нем уже рождается сталь. — В то самое место, которым он думает. Или за сердце. Если оно вообще у него есть.
Эли отводит взгляд, губы дрожат.
— Не надо. Это не он. Это я…
— Не смей, — перебивает Николь. — Не смей его оправдывать. Он взрослый. Он сильный. Он знает, как ты на него смотришь. Знает, и все равно делает больно. Это не ты. Это он. Он — причина.
— Я пустила его…
— Он вломился. А ты просто не успела поставить замок. Эли, он тебя ломает. И если ты не встанешь — он добьет.
Эли стискивает пальцы, прячет руку обратно в рукав.
— Мне просто нужно, чтобы он… перестал быть мной.
Николь обнимает ее. Не нежно. Жестко. Как броня. Как якорь.
— Он не ты. Он — вирус с ногами. А ты — мой маленький апокалипсис в худи. Мы вырежем эту заразу, как гнойник. Вместе. Но только, куколка, не вздумай сдохнуть раньше финального сезона, ладно?
Николь влетает в кабинет Ворона, как буря в закрытую комнату. Без стука. Без тормозов. В ее руке — пепельница. Металлическая, тяжелая. Она швыряет ее прямо в Ворона. Тот едва успевает увернуться — пепельница с грохотом врезается в стену, осыпая штукатурку.
— Сука, — орет Николь, голос хрипит от ярости, — я тебе кишки наизнанку выверну! На шнурки себе их завяжешь, если выживешь!
Ворон даже не вздрагивает. Его взгляд — как ледяной клинок, вонзающийся в пространство между ними. Ни капли удивления, ни тени страха — только стальной прищур, как у палача, которого пытались оскорбить на собственном эшафоте.
— Очередной спектакль, Николь? Или ты решила, что можешь командовать мной?
— Я решила, что если ты не вернешь себе мозги — я их тебе вырежу, промою в святой воде и вставлю обратно через задницу! — взрывается Николь, подскакивает ближе, хватается за его плечи и трясет так, будто хочет вытряхнуть из него не только дерьмо, но и все, что он скрывает за своими ледяными масками. Потом — пощечина. Не просто звонкая, а со вкусом — как печать ярости на лице. Не чтобы обидеть. Чтобы встряхнуть. Чтобы оживить.
— Ты хочешь, чтобы все закончилось, как с Эвой? — кричит она. — Только в этот раз я не буду утирать тебе сопли, Райдер. В этот раз я сама уничтожу тебя, если ты еще раз тронешь Эли так, как вчера.
Он резко отводит взгляд, сжав челюсть так, что скулы заходят ходуном. В его лице — старая ярость, не просто тень, а живое чудовище, затаившееся под кожей. Глубокая, как шахта, в которой давно нет света. Только уголь, давление и готовый взорваться гнев.
— Осторожно, Николь, ты переступаешь черту.
— Да пошел ты со своей чертой! — выкрикивает она. — Ты трахаешь Лору, чтобы доказать, что тебе похуй? Так я скажу тебе, Ворон, кого ты ебешь на самом деле — самого себя. В задницу. Без смазки.
Она делает шаг ближе, в упор:
— Ты сам себя ебешь каждый раз, когда отталкиваешь тех, кто готов был остаться. Каждый раз, когда превращаешь любовь в оружие. Каждый раз, когда рвешь, лишь бы не быть рваным сам.
Тишина взрывается как бомба внутри черепа. Воздух вибрирует от несказанного, от боли, от ярости. Ворон замирает, будто на грани выбора: вцепиться в стену — или в себя, чтобы не развалиться. Он не отвечает. Потому что не знает, как спорить с правдой, которая вонзилась в него, как лезвие по руке.
А Николь отворачивается. Медленно, как будто поворачивает за него страницу. Не чтобы уйти — чтобы не дать себе врезать еще. Чтобы он остался в этой тишине, с клокочущей яростью и зеркалом из правды. Чтобы выбрал: стать человеком… или продолжать быть пеплом, который ходит в теле Ворона.
Он остается один. В тишине, в которой больше нет ни звука, ни оправданий. Только рваное дыхание и глухой гул под кожей, будто пульс бьется не в венах, а в самой черепной коробке.
Ворон не двигается. Стоит в том же месте, где секунду назад стояла Николь. Ее слова еще дрожат в воздухе. Он чувствует их, как ожоги. Каждое — как сигарета, потушенная о грудь.
Николь. Та, кто видела его насквозь. И сегодня — целилась без промаха.
Он резко оборачивается. Пинает стул, и тот с грохотом отлетает в стену. Потом второй. Потом срывает со стола бутылку и швыряет в пол. Стекло взрывается, как нервы. Осколки вонзаются в тишину.
— Ебать… — выдыхает он. — Ебать… ебать…
Он садится на корточки, опираясь руками в пол. Ладони дрожат. Не от страха. От перегруза. От правды. От боли, которую нельзя вырезать.
— Ты сам себя ебешь… — повторяет он. Усмехается. Сухо, зло. Как будто внутри все скрипит от этой истины.