И тут поднимается внутренний голос. Ехидный, ядовитый, с хриплой усмешкой в каждой мыслеформе. Тот, что просыпается в нем, когда все рушится. Когда боль — это не враг, а топливо.
— Ну что, Райдер, как ощущения? Нравится быть героем собственного абьюза? — шепчет голос в голове. — Давай, давай, еще немного — и ты снова на дне. Скучал?
Голова падает вперед. Он стискивает зубы. И впервые за долгое время — не может выстрелить. Ни в кого. Даже в себя.
Глава 15
Николь возвращается в комнату, будто в парадный зал после кровавого бала. На лице — не просто маска королевы разъеба, а ледяная ухмылка женщины, которая только что смотрела в глаза своим демонам и показала им средний палец. Волосы взъерошены, но держится она так, будто в этой войне выиграла не битву, а целое королевство. Рядом с Эли сидит Никки, аккуратно, но уверенно перебинтовывая ей руку, будто снова собирает по кусочкам то, что осталось от человека.
— Ты заебала, мышка, — тихо выдыхает Никки, глядя на новую порезанную линию. — У меня скоро бинтов не останется. Буду тебя заклеивать трусами и надеждой, что в следующий раз ты выберешь хотя бы другое запястье.
— Я просто не хотела чувствовать боль, — произносит Эли так, будто сознается в чем-то постыдном, что разъедает изнутри.
Она не уточняет, но всем в комнате и так понятно: это не боль от порезов. Это та боль, которую оставил он — грубая, грязная, проникающая в кости. Боль, от которой не спасают слезы. Та, что жжет изнутри и не дает дышать. Когда сердце становится тряпкой, а кожа — живым напоминанием о чужом прикосновении. И если есть хоть один способ заглушить ее — даже на миг — лезвие кажется спасением.
Николь плюхается рядом, с усталым выдохом засовывает сигарету в рот и закуривает так, будто именно этот дым удерживает ее от убийства. Дым тянется в потолок тонкой линией — как нерв, как предчувствие грозы, как знак, что она пока молчит только потому, что еще не нашла подходящего предмета для метания.
— Честное слово, когда-нибудь я выебу его ножкой от стула, — говорит она.
Борис, доселе мирно развалившийся у окна и методично жующий чьи-то кружевные трусы, поднимает голову с видом древнего оракула, услышавшего истину. Его блеяние звучит почти как одобрительный приговор вселенной — мол, да, пора. Пора пускать в ход ножку от стула.
— Детка, серьезно заканчивай с этим отрядом самоубийц, — продолжает Николь, стряхивая пепел прямо на кружевные трусы, что Борис продолжает жевать с философским спокойствием. — А то в ход пущу Бориса. Он у меня, знаешь ли, специалист по жопораздирающей терапии.
Никки фыркает, не глядя, заканчивая с рукой Эли, но уголки губ предательски поднимаются — да, она бы не просто посмотрела, а еще и попкорн прихватила. Потому что когда Николь кого-то угрожающе упоминает, значит, зрелище будет яркое, с фейерверками, криками и драмой, достойной премьеры в аду.
Наступает тишина. Такая густая, что кажется — если в ней пошевелиться, она хрустнет. Слышно только громкое, почти театральное дыхание Бориса, будто он один остался жить в этом мире после апокалипсиса и теперь на нем держится все звуковое сопровождение происходящего.
— Раз он снова сделал Лору своей особенной... — начинает Эли, и голос ее звучит так, будто она говорит о собственной казни. Внутри все стягивается в тугой, ледяной комок — как будто сердце подвесили на крюк. — Он отпустит меня?
Никки лишь тяжело вздыхает, как будто услышала не просто глупость, а богохульство, произнесенное на полном серьезе. Выражение ее лица — смесь жалости, раздражения и той самой выученной боли, которую уже давно никто не пытается лечить.
— Не мечтай, детка, — произносит Николь, и в голосе у нее появляется тот стальной надлом, которым она обычно режет правду по живому. — Ты его слабость. И он это знает. Сейчас он яростно, по-дурацки, по-мужски отчаянно пытается от нее избавиться, как от гниющей части себя. Но ты — как осколок под кожей: не видно, но больно при каждом движении. Отпустить тебя для него — это как сжечь себя изнутри. Как бы, блять, ванильно это ни звучало.
Николь тушит сигарету в пепельнице, после чего встает с тем видом, с каким встают боги перед последней битвой. Потягивается лениво, но в этом движении — больше хищной грации, чем у любой кошки. Она будто проверяет, все ли кости на месте после внутренней войны.
— Мне срочно нужен кофе. Или вискарь. Или и то, и другое — залпом. Я еще не определилась, — произносит она, разворачиваясь на каблуке с видом женщины, которая сейчас пойдет выбирать между спасением и самоуничтожением по вкусу и градусам.