Николь выходит в коридор, оставляя Эли и Никки в тишине, похожей на затишье перед бурей. На губах — намек на ухмылку, в походке — вся усталость мира, замешанная на кофеине, ярости и сигаретах. Проходя мимо зеркала, она бросает себе взгляд в отражение, будто проверяет: не развалилась ли на части. Нет. Все еще цела. Значит, можно продолжать.
На первом этаже пахнет едой, кофе и нервами. Девочки рассредоточены по залу, кто-то сидит за стойкой, кто-то дремлет на диване, но внимание Николь сразу приковывает один человек — Джей.
Он сидит за столом, абсолютно спокойно, как будто весь этот бордель не рушится на глазах, как будто вчера не было ни воплей, ни крови, ни почти-расправы. На тарелке — макароны. Вилка работает методично, взгляд опущен. Настолько невозмутим, что хочется либо заорать, либо запрыгнуть на стол и разнести все к хуям.
Николь медленно направляется к нему, словно пуля, только что вышедшая из ствола. Останавливается напротив, упирается руками в край стола и смотрит на него сверху вниз.
— Ты че, блять, святой?
Он не поднимает глаз. Вилка продолжает путь от тарелки ко рту.
— Серьезно, Джей. Тут у нас театр военных действий, эмоции на лезвии ножа, а ты — словно охуевший Будда с макаронами. Без нервов, без вопросов. У тебя там что, антидрама в вену встроена?
Никакой реакции.
Она обходит стол и плюхается напротив, закидывает ногу на ногу и вытаскивает сигарету.
— Слушай, у меня есть свечи, череп и подозрительно свежий труп. Хочешь ритуал, чтобы ты хоть раз, блять, улыбнулся?
Он снова не отвечает. Только жует. Спокойно. Как будто в нем нет ни одной эмоции. Как будто он из камня. Или льда.
— А, ясно. У нас тут не человек, а готичная статуя с пассивной агрессией. Хочешь, я тебе в рожу дам? Может, заведешься хоть.
Пауза.
И он поднимает глаза.
Холодные. Темные. Как провал, в который лучше не заглядывать.
— Попробуй.
И Николь улыбается. Медленно. Широко. Почти ласково.
— О, детка. Я думала, ты никогда не предложишь.
Николь скидывает каблук и со всего размаха пинает стул, на котором сидит Джей. Тот откидывается назад, стул скрипит, но не падает. Джей встает — без спешки, как будто ему надоели макароны, а не потому что в него летит гроза. Их взгляды сталкиваются — как два лезвия, заточенные под убийство.
— Ну давай, — шипит Николь, поднимая руки. — Сделай мой день.
Он не отвечает. Но в следующую секунду резко двигается вперед. Удар — резкий, быстрый, по плечу. Николь сносит вбок, она смеется:
— О, ДЕТКА, ТЫ ТАКОЙ ГОРЯЧИЙ, КОГДА НЕ СКУЛИШЬ!
Она врезает в ответ — коленом в живот, потом кулаком в бок. Он отшатывается, но не падает. Улыбка ползет по его губам, и это не радость — это предупреждение.
Снова удары. Глухо, с хрустом, без криков. Николь царапается, как дикая кошка. Джей хватает ее за запястья, толкает к стене. Пыль сыплется с потолка. Она ржет, как ведьма:
— ДАВАЙ, ВЪЕБИ МНЕ ПО ЛИЦУ, МОЯ МРАЧНАЯ ТРАВМА!
Он сжимает челюсть. Ее язык — как яд. Он толкает ее сильнее. Она сопротивляется. Они падают на пол, катятся по нему, сбивая табуретки и чьи-то сапоги. Кто-то орет в панике.
Девочки сбегаются — кто босиком, кто с чашкой чая, кто в бигуди и с глазами, вывалившимися от охуевания. На лестнице толпится полборделя. Эли стоит в проходе, как будто ее выдернули из реальности и швырнули в альтернативную версию "Бойцовского клуба".
Она моргает, как будто не верит глазам, голос дрожит от смеси ужаса и неверия:
— Они что, серьезно дерутся?!
Никки закуривает с таким видом, будто наблюдает не драку, а повседневную суету — как будто одна пьет чай, другая делает маску, а кто-то орет, потому что опять сгорела пицца. У нее на лице — каменное спокойствие женщины, видевшей все и еще немножко больше.
— Это у них прелюдия такая, — невозмутимо бросает Никки, затягиваясь.
Эли с круглым, полным ужаса лицом переспрашивает:
— Ты думаешь, они трахнутся?
— Нет, — выдыхает Никки, глядя на кувыркающихся по полу Николь и Джея. — Они убьют друг друга. Потом воскреснут. Потом опять убьют. А потом, может быть, заварят чай.
В финале побоища Николь восседает на Джее, как королева хаоса на поверженном драконе. Нож у его горла сверкает, как последний аргумент, а сама она — вся в крови, ссадинах и пыли, как будто вылезла из бойни и осталась в живых только из упрямства. Он лежит под ней, с дыханием, сбившимся в хрип, но даже сейчас не сдается — как статуя ярости, в которой не осталось слов, только пульс и злость.