— Скажи что-нибудь, тварь. Скажи, что я тебя бешу, — выдыхает Николь с безумной смесью триумфа, усталости и почти нежной ярости, словно каждое слово — и вызов, и признание, и отчаянная просьба: не молчи, значит, ты еще жив.
Джей хрипит — с усилием, будто каждое слово выдавливается сквозь пыль, пот и злость, накопленные за годы молчания:
— Ты. Меня. Бесишь.
Николь — с видом победителя, как будто только что выиграла чемпионат по психопату среди ведьм:
— Ооооо, так бы сразу, сучка!
Целует его в лоб и слазит, вытирая кровь со щеки об разодранную в клочья рубашку Джея — ту самую, которую сама и порвала в пылу драки. Как ни в чем не бывало, идет к бару, будто только что не каталась по полу с молчаливым берсерком.
— Кто за вискарем, детки?
В зале — гробовая тишина. Все ошеломленно смотрят на нее, как на бешеного павлина, только что станцевавшего тверк на президентском приеме. У кого-то челюсть отвисла, кто-то нервно хихикает, кто-то — просто не дышит.
А Джей остается на полу, глядя ей вслед. Не злой. Просто… ошарашенный.
Николь по пути к бару наклоняется к Эли и шепчет с довольной ухмылкой:
— Ну теперь точно уважаю. Он меня чуть не задушил. Красавчик.
Эли стоит на месте, все еще под впечатлением от безумной схватки. Сердце колотится, как будто она сама только что вышла из драки. Воздух кажется слишком плотным, кожа зудит от напряжения. Она разворачивается, чтобы уйти — просто исчезнуть из этого ада, добраться до комнаты, спрятаться в темноте.
Но тут — как по заказу ада — появляется Лора. Щеки румяные, губы блестят, походка важная, как у победительницы жизни. Вся из себя сияющая, с мерзко-сладкой, самодовольной улыбкой, будто только что не просто получила приглашение на трон рядом с Вороном, а уже примеряет на себя корону его новой фаворитки.
— Ну что, невеста на побегушках, — ядовито тянет Лора, проходя мимо. — Пока ты нюни распускаешь, я снова заняла твое место. Тепло там, знаешь ли. В его постели. А ты все так же никто. Просто пустое место под его окном.
Эли замирает. Пульс в висках гремит, как тревога в бомбоубежище. Что-то внутри не просто ломается — крошится с хрустом, будто стеклянная маска треснула по швам. Без слов. Без крика. Без попытки защититься. Только движение. Вдруг. Четко. Будто сама ярость в ней подняла голову и сказала: «Пора».
Ее кулак врезается в лицо Лоры с такой точностью и силой, словно сам мир на мгновение стал справедливым. Это не просто удар — это приговор. Щелчок — как треск лопнувшей лжи. Визг — как финальная сцена дешевой трагикомедии. Лора отлетает, заваливаясь на бок, хватается за щеку, глаза полные ужаса и унижения — не от боли, а от того, что ее, блистающую, сбили с пьедестала.
А Эли... Эли впервые за долгое время чувствует, как жар разливается по телу — как пламя по сухой траве. Это не злость. Не вина. Это нечто первобытное, древнее, как инстинкт самосохранения. Освобождение, которое пахнет потом и кровью. Пульс — не просто живой, а грохочущий, как марш. Грудь — не просто дышит, а расправляется, будто в ней наконец появилась сила кричать. Она жива. Настоящая. И сильнее, чем когда-либо осмеливалась представить.
— Тебе не поздоровится, сука! — визжит Лора, пятясь, с перекошенным от ужаса лицом. Ее голос дрожит, но не от гнева — от унижения. Она едва не спотыкается, разворачиваясь и бросаясь прочь, будто сама смерть шагнула к ней в лице Эли. Волосы развеваются за ней, как клоки побежденной гордости, а в каждом ее движении — паника, испуг, отчаянная попытка спасти остатки своей иллюзии власти.
— БЛЯТЬ, ЭЛИ, ЭТО БЫЛО ПРЕКРАСНО! — орет Николь с таким восторгом, будто наблюдала финал боксерского чемпионата. — Солнце, ты сегодня просто светишься! Хочешь — найду тебе еще одну мразь для разминки?
Эли стоит, тяжело дыша, с красным кулаком, в котором еще пульсирует эхо удара. На губах — привкус меди и чего-то дикого, неукротимого. Она больше не дрожит. Она не просит. Не ждет. Сейчас — она не жертва. Сейчас она — карающая длань собственного гнева. Сила. И пепел под ногами теперь принадлежит ей. Не им. Никогда больше — не им.
Лора несется по коридору, громко всхлипывая, будто ее только что предал сам Господь. Она хватается за щеку, на которой быстро проступает след удара, и, не сбавляя скорости, врывается в кабинет Ворона, даже не постучав.
— Вооорон! — почти рыдает она, вбегая. — Эта сучка меня ударила! При всех! Взяла и вмазала, как будто я какая-то шавка, а не твоя! Ты же сам сказал, я особенная, да?! Она — никто! Она не имеет права прикасаться ко мне!
Ворон сидит в полутени, откинувшись в кресле, с сигаретой в пальцах. Его взгляд лениво скользит по ее лицу, как будто оценивает испорченный экспонат. Щека — вспухшая от удара, но его не интересует боль. Он замирает на ее глазах — полных слез, не страдания, а уязвленного эго. И в этом взгляде читается все: не жалость, не злость — отвращение. К фальши. К претензиям. К Лоре.