— Мне тебе сопли подтереть? — тянет он с ленцой, будто размышляет, стоит ли включаться в спектакль. — Ты пришла жаловаться? Серьезно? Может, тебе еще аплодисменты, кукла? Или хочешь, чтоб я вынес тебе торт со свечкой и надписью «самая страдальческая из шлюх»?
Он усмехается шире, опаснее.
— Ты забыла, где находишься. Тут не про чувства. Тут про то, кто остался на плаву, когда начал тонуть. А ты — просто захлебнулась в собственном пафосе.
Лора замирает, но потом делает шаг ближе, все еще надеясь сыграть роль обиженной фаворитки:
— Ты ведь снова выбрал меня, да? Ты снова… мы с тобой… — она запинается, не зная, как продолжить. — Почему она все еще в комнате рядом с тобой? Это должно быть мое место. Я была особенной. Я была там, до нее!
Пауза. Густая, как дым от костра на поле бойни. Сигарета тлеет между пальцев Ворона, будто сама ждет, когда он взорвется. Пепел падает на пол с тем же звуком, с каким рушатся иллюзии — бесшумно, но необратимо. А взгляд его по-прежнему прикован к Лоре: ледяной, кривой, с тем отблеском безумия, что у людей, умеющих резать словами больнее, чем ножом.
— Ты была скучной, Лора, — растягивает он с насмешкой, словно дегустирует ее имя на вкус. — Как дешевое вино в баре без вывески. Податливая. Без искры. Без вкуса. Я заскучал уже на третий день, но дал тебе неделю. Из вежливости. Или для эксперимента — вдруг заведешься. Но, увы… ты оказалась одноразовой. Как салфетка. Или презерватив.
Он встает. Высокий. Медленный. Словно на арене. И в этой тишине — не просто грозность, а что-то клоунски-жуткое. Как будто в следующую секунду он начнет не говорить — а петь. Или смеяться, как психопат в цирке теней. Он делает шаг — и каждый его шаг звучит, как барабан перед казнью. Лора инстинктивно отступает, будто в ней включился первобытный инстинкт: назад, подальше, не дыши.
— Ты хочешь переехать в ее комнату? — он усмехается, уголки губ поднимаются, но в глазах лед. — Ты путаешь мокрое между ног с правом на территорию.
Он делает шаг ближе, голос понижается, становится почти интимным — и оттого еще страшнее:
— Ты была удобной дыркой. Не делай из этого статус.
Пауза — долгая, напряженная, и в ней слышно, как пепел сыплется на пол.
Лора замолкает. Она вжимается в дверной косяк, не решаясь ни сказать, ни сделать ни шагу. И только глухо выдыхает:
— Прости…
— Исчезни отсюда, — бросает Ворон. — Пока я не передумал. Еще слово — и поселишься в подвале с крысами.
Она выбегает из кабинета так же, как вбежала. Только теперь — без крика. Без претензий. С пустыми глазами и дрожащими пальцами, будто потеряла не только шанс, но и лицо.
А Ворон остается в тени. С сигаретой. Усмешка дрожит в уголке губ, будто он только что провел солью по ране — своей или чужой, уже не важно. Внутри него рвется наружу не просто огонь — хаос, сгусток боли и желания, закрученный в спираль по имени Эли. Она — его триггер, его яд, его спасение и его гибель. Он знает это. И все равно втягивает дым, будто пытается затянуть внутрь себя не только никотин, но и этот пожар, чтобы не сгореть.
Прошло не больше пяти минут, как в коридоре снова послышались шаги — на этот раз не истеричные, а уверенные, будто грохот каблуков бил по нервам самого пола.
Николь вваливается в кабинет первой, распахнув дверь, как будто у себя дома. За ней — Джей. Ворон не поднимает головы сразу, только втягивает дым и медленно выпускает его через ноздри. Он уже знал, что они придут. Потому что хаос, как правило, всегда собирается в одной комнате.
Николь садится в кресло, закидывает ногу на ногу, ее футболка порвана, волосы взъерошены, на скуле — тонкая полоса запекшейся крови. Выглядит она так, будто только что вернулась с вечеринки, где били морды вместо бокалов. Джей встает рядом — высокий, молчаливый, с черной фингальной печатью под глазом. Рубашка разорвана на груди, рукав почти оторван. Лицо каменное.
Ворон медленно отрывается от своих мыслей. Говорит тихо, но с такой плотной яростью, что воздух будто густеет:
— Вы, сука, заебали. У меня тут не цирк ебаных психопатов. Каждый день — кто-то орет, кто-то дерется, кто-то режет себе вены, кто-то блюет кровью. Это бордель, а не зона отчуждения.
Николь закатывает глаза, откидывается на спинку кресла.
— Ммм, как же я люблю, когда ты ругаешься, Ворон. Прямо чувствуется, что ты живой. Хоть кто-то тут испытывает эмоции.
Ворон резко встает. Николь не дергается — только ухмыляется, как будто ждет аплодисментов.