— Николь.
— Что? — растягивает она, доставая сигарету. — Ты же сам говорил: не можешь справиться — дай пиздюлей. Вот мы и устроили групповую терапию.
Он поворачивается к Джею:
— А ты? Ты вообще собираешься когда-нибудь что-нибудь сказать?
Джей молчит. Его губы сжаты в тонкую линию, взгляд — как у призрака войны. Только скулы ходят под кожей, будто он жует ярость, которую не может позволить себе выплюнуть.
Ворон качает головой медленно, с тем выражением, как будто всерьез подумывает выкинуть их обоих в окно. Не с яростью — с усталостью, которая опаснее любой вспышки. В его взгляде — желание тишины, той самой, которая наступает после выстрела.
— Заебали оба. В следующий раз запру вас в подвале и оставлю наедине. Посмотрим, кто кого сожрет.
И тут — резкий писк, как выстрел в затылок тишине. Смс. Электронный зов из другого мира, где на каждую улыбку приходится лезвие под языком.
Он достает телефон. Взгляд цепляется за экран — и мгновенно каменеет. Как будто слова на дисплее ударили по затылку. Пространство вокруг сжимается, будто комната сделала вдох и не может выдохнуть. Даже тени затаились.
Он медленно усмехается, как будто услышал шутку, рассказанную над телом. Уголки губ поднимаются, но взгляд — хищный, ледяной, как у хохочущего безумца, только что придумавшего, как спалить мир дотла.
— Вот теперь веселье начнется… — выдыхает он, как будто только что открыл коробку с крысами и уже слышит их писк. В голосе — не страх и не тревога. В голосе — тот самый холод, когда ты идешь на встречу с дьяволом, зная, что принес ему свечку и бензин.
Поднимает глаза медленно, как будто тянет за собой все здание, каждый кирпич которого впитал слишком много боли. Во взгляде — спокойствие перед штормом, когда ты уже знаешь: за этой вежливой улыбкой кто-то принес бензин… и спички.
— Менсон предлагает перемирие.
Глава 16
В кабинете повисла тишина, натянутая, как жила перед разрезом. Ворон стоял, опираясь о край стола, телефон все еще в руке. Его взгляд был прикован к экрану, но пальцы уже мертво сжимали металл, как будто тот мог ответить. Потом он поднял голову и, будто между делом, бросил:
— Менсон предлагает перемирие.
Николь замирает. Медленно, как будто внутри нее что-то с треском переломилось — старая кость, старая клятва, старая боль. Затем уголки ее губ медленно ползут вверх, расползаясь в нечто, что трудно назвать улыбкой. Это не радость. Это то, что остается, когда ты годами копишь ярость, боль, бессилие — и вдруг кто-то сам подает тебе повод выплеснуть все это. Улыбка безумца, которому наконец разрешили снова выйти на охоту.
— Отлично. Мы с Борисом собираемся.
Ворон даже не дернулся. Только прищурился — медленно, хищно, как зверь, уловивший в темноте шаг чужака. В его взгляде вспыхнул тот самый огонек — не испуг, не тревога, а предупреждение. Мол, еще шаг — и я порву тебе глотку без единого звука.
— Ты никуда не едешь. Это не цирк.
Николь театрально поднимает руки к небу, будто взывает к древним богам хаоса и трагедии, как жрица, готовая принести в жертву здравый смысл ради грандиозного шоу:
— Это не обсуждается! Я еду и точка. Скучала по своему ментозавру. Давно ему в глаза не харкала.
— Нет. Ни ты, ни твой ебаный козел, — голос Ворона хлещет, как плеть, резкий, как выстрел в упор, без предупреждения и без шансов на оправдание.
Николь встает. Медленно. С грацией пантеры, только что решившей, что пора охотиться. На губах — ухмылка, в глазах — тот самый блеск, от которого у нормальных людей начинается тревожный зуд в позвоночнике:
— А ты думаешь, я Бориса для чего выгуливаю? Он реагирует на ложь. И на хуевый парфюм. А у Менсона — и то, и другое.
Она направляется к выходу, походка — как у королевы, решившей, что трон недостаточно золоченый, и пора устроить реконструкцию. Закрывает за собой дверь, не оглядываясь.
Пауза. Тишина сгущается, как гроза, нависающая над полем, где уже лежат первые жертвы. Джей поворачивается к Ворону с тем же каменным выражением, будто все происходящее — лишь фоновый шум, не достойный реакции. Только бровь лениво, почти саркастично, ползет вверх — как приговор:
— Может, свяжем ее?
Кабинет Ворона пахнет кожей, сигаретным дымом и чем-то, что не поддается описанию — смесь железа, старой злости и свежей угрозы. На столе — папка с делами Менсона, пистолет, телефон, полупустой стакан с остатками виски. Он не торопится. Он никогда не торопится. Его движения — медленные, точные, как у маньяка перед выходом на дело. Черная рубашка, ремень с металлической пряжкой, кольцо на среднем пальце. Волосы — взъерошены. Взгляд — затянут дымкой. Он будто репетирует не встречу, а спектакль, где на кону — кровь.