Ворон берет в руки зажигалку, щелкает пару раз — без огня, просто по инерции, как будто от этого зависит баланс в мире. Усмехается. Не себе — той бездне внутри, что улыбается в ответ. Ворон в своем элементе. Он не собирается — он заряжается, как пуля в патроннике.
Он выходит из комнаты и идет к ней.
Эли — на подоконнике, в комнате, залитой болезненно мягким светом. Она не плачет. Просто курит. Медленно. Как будто через дым можно вытянуть из себя все, что уже невозможно сказать словами. Рука перебинтована. Пальцы дрожат.
Ворон входит без стука. Как шторм, крадущийся по стеклу перед ударом. Молча. Стоит в дверях, в тени, как живое напоминание о том, что боль может носить имя. Смотрит на нее. Секунду. Две. Целую вечность, в которой рушатся внутренние стены и поднимается то, что прятали годами.
— Опять играешь в художницу боли? — тянет он, голос — лениво-ядовитый, с той особенной интонацией, которая ласкает ухо, но режет по живому, как тонкая проволока.
Эли даже не шевелится. Лишь выпускает дым, будто он — ее единственный ответ.
— Отпусти меня, Ворон. У тебя есть Лора. А у меня — даже гордость, видимо, закончилась, — бросает Эли, с тем ледяным спокойствием, за которым прячется отчаяние. — Так что, если хочешь помочь — не держи меня на привязи.
Тишина висит между ними, как обрыв на грани. Он делает шаг. Потом второй. Подходит ближе, но не касается. Просто смотрит. Так, как умеет только он — взглядом, от которого внутри все сжимается, как от оголенного провода.
— Думаешь, ты — единственная, кто тонет? — говорит он тихо, почти насмешливо, но в голосе — щепотка боли, спрятанной в сарказме.
Она поднимает взгляд. В глазах — не слезы, не злость, не мольба. Там — черная дыра, из которой давно выветрилось все человеческое. Пустота, в которой можно утонуть, сломаться, исчезнуть навсегда. И все равно — хочется смотреть, как на бездну, что манит за собой, обещая тишину.
Он смотрит еще секунду, взгляд становится тяжелым, как цепи. Потом разворачивается к выходу, шаги глухо отдаются по полу. На полпути замирает, будто сражается с чем-то внутри. Не оборачиваясь, но с такой густотой в голосе, что ей кажется — он касается ее словами:
— Не режь себя. Я слишком люблю видеть, как ты горишь изнутри. Живой.
И уходит. Как всегда. Как будто ничего не случилось. Как будто это была просто еще одна остановка на его пути в ад.
Менсон сидит в тени, за длинным столом, как паук в центре своей гнилой паутины. Его шавки — по бокам, настороженные, в костюмах, будто они не охрана, а плохо отрепетированная иллюзия власти. В воздухе висит запах дорогих сигар, сладковатой фальши и страха, притаившегося в углах, как старая болезнь, которую все делают вид, что не замечают.
Входит Ворон — медленно, как тень, выныривающая из самого ада. Его шаги не звучат — они давят. Взгляд — тяжелый, как пуля в упор. Он не идет — он приближается, как надвигающееся возмездие, от которого невозможно отвести глаза. И в этом молчании — уже угроза, уже приговор.
За ним — королева пиздеца. Николь. В леопардовой шубе, которая развевается, как знамя безумия. Сигарета в зубах, походка — как у богини хаоса на подиуме перед судом. За ней — Борис, в розовом ошейнике с бантом, гордый, как генерал на параде, будто знал: сегодня он снова станет легендой.
— Ты серьезно?.. — цедит Менсон, морщась так, будто ему плюнули в бокал и заодно в прошлое. Его взгляд скользит по Николь и Борису, как по галлюцинации, в которую он не подписывался, но теперь вынужден жить с этим зрелищем.
Николь, не торопясь, подходит ближе и с царственной небрежностью плюхается на ближайший стул — прямо напротив Менсона, будто пришла на интервью, где будет ставить оценки. Пачка сигарет летит на стол с таким звуком, будто это вызов на дуэль, запечатанный табаком и яростью.
— А ты, ментозавр, как был душным, так и остался, — шипит она с такой ласковой яростью, что воздух между ними становится липким от напряжения. — Че, без меня скучно в коррупции? Или все еще мечтаешь, чтобы я пришла и выломала тебе хребет словами?
Борис подходит к креслу Менсона, важно ступая, как будто каждый шаг — заявление о превосходстве. Он замирает напротив, смотрит в глаза, словно решает: достоин ли этот человек его презрения. Затем с достоинством блеет — и, не отводя взгляда, ссыт на ботинок Менсона. Медленно. Уверенно. Как подпись под манифестом анархии.