Тишина падает на комнату, как крышка гроба. Никто не дышит. Даже дым от сигарет замирает в воздухе, будто боится потревожить момент. Все взгляды прикованы к ботинку Менсона, где теперь вместо авторитета — теплая, парящая лужа унижения.
— Вот видишь, — протягивает Николь, затягиваясь сигаретой и выпуская дым в сторону Менсона, — Даже Борис считает тебя душнилой. И он, между прочим, разбирается в людях. И в ботинках.
Один из шавок срывается: срывает с предохранителя пистолет и резко целится в Бориса, будто в нем — весь корень мирового зла.
— Я ЭТО ЖИВОТНОЕ СЕЙЧАС ПРИСТРЕЛЮ!!! — орет он, брызжа слюной и яростью, с такой решимостью, будто спасает честь всего проклятого стола.
Мир будто замирает в страхе — воздух становится вязким, как перед бурей. Николь медленно поднимает голову, словно под ней целая империя держит дыхание. Ее взгляд — ледяной, точный, как прицел, и в нем пульсирует ярость, готовая сорваться с цепи.
— Что. Ты. Сказал? — голос Николь звучит тихо, почти ласково, но за этой тишиной прячется что-то древнее, хищное, как шепот смерти. В комнате будто на мгновение падает температура. Все мужские яйца в радиусе пяти метров дружно инстинктивно втягиваются, как будто ощутили тень ножа над собой.
Она срывает шубу так, будто сбрасывает последние ограничения цивилизации. Под ней — сбруя, плотно облегающая тело, нож, сверкающий как предвестник мести, и бешенство богини войны, обнаженное во всей своей первобытной славе. Каждый ее мускул напряжен, как струна перед последним аккордом, и в этом взгляде — обещание крови.
Подходит к шавке медленно, как хищник, смакуя каждый шаг. В каждом ее движении — угроза, в каждом вдохе — предвкушение насилия. Она нависает над ним, наклоняется чуть ближе, и шипит:
— Еще раз дернешься в сторону моего козла — и я вырежу из тебя печень, запихну ее в твой череп и заставлю Бориса пообедать на твоих остатках.
Пальцы шавки дрожат — и пистолет выскальзывает, падая с лязгом, будто сам отказался участвовать в этом безумии. Борис делает «бле-е-е» — с таким надменным акцентом, что звучит это как: «Вот и вся твоя мужественность, чучело».
Менсон усмехается, откидываясь назад и глядя на Николь с той мерзкой самодовольной ухмылкой, которую так и хочется стереть прикладом:
— Пусть козел живет. Видимо, я переоценил твое терпение, Николь.
Николь не моргает. Только губы дергаются в насмешливой улыбке:
— А я недооценила, насколько вы все еще тупы, Конрад.
Конрад, прищуривается, наклоняется вперед и с кривой ухмылкой, в которой больше яда, чем остроумия, произносит, смакуя каждое слово:
— А теперь, Николь, будь хорошей девочкой. Стань на колени. И вылижи это своим красивым язычком.
Николь подходит в упор, как каток к хрустальной витрине — медленно, неумолимо, с презрением в каждом шаге. Она замирает в опасной близости, чуть наклоняет голову, будто рассматривает жалкий экспонат:
— Ага. Щас. Только после того, как ты отлижешь мою киску. И не просто так, а чтобы я, блять, кончила минимум три раза. Без рук. С покаянием.
— ХВАТИТ!!! — Ворон не выдерживает, взрывается, словно в его черепе что-то треснуло — слишком резко, слишком громко. Его голос рассекает воздух, как пуля — хлестко, жестко, со злостью, за которой прячется гораздо больше, чем раздражение.
Его голос — как выстрел в храм тишины. Резкий, чистый, с таким эхом, что даже стены на миг затаивают дыхание. Все замирают: кто с открытым ртом, кто с застывшей злостью, а кто просто с ощущением, что в комнате только что спустили курок чего-то гораздо большего, чем пистолет.
— Мы пришли ДЕЛА решать, — Ворон произносит это сквозь зубы, голос дрожит от еле сдерживаемой ярости. — А не слушать, как ты ебешь Конрада словами.
Николь усмехается, проводит языком по зубам, будто смакуя ответ, и наклоняет голову чуть набок:
— У тебя аж венка на лбу вздулась, милый. Что это? Ревность? Или ты просто не выдержал конкуренции в битве за самое эффектное унижение дня?
— Джей. Выведи ее. И козла тоже, - произносит Ворон устало, но с такой тяжестью в голосе, будто с каждым словом сдирает с себя остатки терпения.
Джей морщится, будто его отправили на поле боя без оружия, и выдавливает из себя:
— Кого первым?
Ворон отвечает тихо, но в голосе у него уже звенит сталь — как последний гвоздь в крышку гроба разума:
— Уже неважно.
— Только тронь — расскажу всем, что ты плакал на "Короле Льве", — бросает Николь через плечо с такой ехидцей, что воздух сам превращается в сплетню.
— Ты невыносима, — выдыхает Джей, качая головой, будто даже воздух рядом с ней пропитан абсурдом, стебом и каким-то дьявольским феромоном беспредела.