— Именно.
Он провел пальцами по ее ключице — медленно, будто ставя первую черту своей подписи, — потом ниже, к ложбинке между грудей, не касаясь, но нависая дыханием, как предчувствие. Его рука скользнула к краю рубашки, обожгла взглядом. И в этом прикосновении было не желание — предупреждение. Демонстрация. Проба власти, которой она уже подчинялась, даже если еще этого не признала.
— Чтобы слышать, как ты дышишь. Как ворочаешься по ночам. Как плачешь — если захочешь.
Он наклонился к ее уху:
— А если сбежишь — я найду. И сделаю так, что ты сама попросишь вернуться. На коленях.
Он отпустил ее так резко, что она едва не пошатнулась. Его взгляд прошелся по ней снизу вверх. Потом — шаг назад. Он выдохнул дым — прямо в сторону двери.
— Отдыхай. Завтра начнем дрессировку.
Глава 2
Эли выныривает из сна, будто из-под воды — резко, с шумным вдохом, как человек, слишком долго державшийся под поверхностью. Хотя вряд ли это можно было бы назвать сном. Это было не забытье, а тревожное покачивание в тумане, где каждый кадр — его голос, его руки, его дыхание у самой кожи. Тело вздрагивает при каждом воспоминании, будто само хочет стереть то, что не может принять.
Она вскакивает с кровати — неуклюже, с предательским дрожанием колен. Ступни касаются холодного пола, и от этого прикосновения будто по позвоночнику пробегает ледяная змея. Комната чужая. Воздух — затхлый, будто пропитан шепотом и тяжелыми снами других женщин, ночевавших здесь до нее.
В углу — сумка. Та самая. Словно немой свидетель того, кем она была еще вчера. Эли бросается к ней с отчаянной яростью, будто хочет выцарапать из ткани остатки своей свободы. Все содержимое летит на пол — с глухими ударами, шорохом, звоном пустых флаконов. Она роется, руки дрожат, пальцы не слушаются. И наконец — банка таблеток. Простой пластиковый цилиндр, а в ее глазах — последний бастион контроля. Над разумом. Над болью. Над воспоминаниями.
Но только она прижимает банку к груди, как резкий, глухой стук в дверь пронзает комнату. Эли вздрагивает, как будто кто-то выстрелил рядом. Банка едва не выскальзывает из пальцев.
Дверь открывается — без приглашения. Он входит.
Охранник. Высокий. Плечистый. С равнодушием в глазах, которое страшнее любой агрессии. Она уже видела его дважды. Первый раз — когда еще держала подбородок высоко. Второй — когда вернулась сюда, сломанная, как выброшенный зонт после урагана.
— А, ты уже встала. С добрым утром, пташка, — его голос маслянистый, как давно нечищенная сковорода. В руках — темная коробка, которую он ставит на стол, будто подношение. Его взгляд медленно скользит по Эли — от ног к лицу, будто оценивает, прикидывает, ищет то, за что зацепиться. И останавливается на таблетках.
— Поаккуратнее с этим дерьмом, — губы кривятся в ухмылке. — Ворон не любит, когда разум его игрушек затуманен химией.
«Игрушек». Слово хлещет, как пощечина. Эли напрягается, сильнее сжимая банку. Внутри поднимается злость — теплая, колючая, как ржавчина под ногтями.
— Ворон? — спрашивает она, приподняв бровь. Голос хрипловат, будто проснулся вместе с нею и еще не понял, где они.
— Твой хозяин, — коротко бросает он.
— А у Ворона имя-то есть? Или только перья? — усмешка у нее на губах больше похожа на оголенный оскал. Ей хочется плюнуть. Закричать. Бросить этой коробкой в лицо.
Он тяжело вздыхает, будто перед ним не человек, а тупая школьница.
— Поверь, пташка, тебе не нужно знать его имя, — он кивает подбородком в сторону черной коробки. — Ворон сказал, чтобы ты надела это.
Эли медленно берет коробку. Крышка поддается с мягким щелчком — и внутри вспыхивает красное. Белье. Шелковое. И черное платье. Облегающее. Беззащитное.
— Красное белье и черное платье, — выдыхает она, сквозь зубы. — Прямо форма ведьмы из борделя, да?
— Это не бордель, — говорит он тихо. Но в голосе — металл. — Это воронье гнездо. Ты теперь в его клетке, девочка. Постарайся не каркать громче, чем нужно. А то тебе быстро укоротят твой язычок.
Он разворачивается резко, будто устал от ее вопросов, от ее огня, от ее присутствия.
Но на пороге замирает.
— Меня зовут Джей, — говорит он, не оборачиваясь. — Если что-то нужно будет — можешь обращаться ко мне.
Дверь захлопывается за ним так, будто ставит точку. Или гробовую крышку
Эли остается стоять в тишине. Коробка в руках будто обжигает ладони, хотя ткань внутри — мягкая, почти ласковая. Красное белье переливается в полумраке, как кровь под светом лампы. Платье — идеально сидело бы на теле, подчеркивая изгибы, подчеркивая уязвимость. Словно приглашение. Словно метка: «это его».