А Ворон...
Ворон был как всегда. В движении. Разъезжал по делам, встречался с кем-то, вел разговоры, отдавал приказы. Возвращался поздно. Всегда молча. Всегда — к себе. В кабинет. И всегда — с Лорой.
Он трахал ее демонстративно. Со вкусом. Со звуками. Так, чтобы было слышно. Чтобы стены дрожали. Чтобы каждый стон, каждое хлопанье по коже, каждый хрип долетал до комнаты, где лежала Эли. Так, чтобы каждый звук рвал по шву.
Она не реагировала. Внешне. Только сигареты в пепельнице сменялись быстрее, чем она успевала моргать. Только пальцы дрожали, когда в комнате стихал очередной акт насилия под видом удовольствия.
Эли не спала. Почти не ела. Ее мысли были вязкими, как мед с кровью. Она прокручивала в голове все, снова и снова. Лору. Его руки. Свой крик, застрявший где-то внутри. Желание. Ненависть. И это адское, мерзкое «все равно хочу».
Ворон больше не говорил с ней. Не смотрел. Проходил мимо, как мимо предмета мебели. Но она чувствовала — он знает, что она слышит. Он делает это нарочно.
И она — трескалась. Тихо, без звука. Как лед весной, когда никто не смотрит. Но под этим льдом — уже темная вода, готовая поглотить все, что посмеет наступить на поверхность.
Душ. Пар заволакивает пространство, будто стараясь спрятать ее от самой себя. Капли стекают по телу, не просто водой — а будто его пальцами, обжигающими, требующими, знающими каждую точку боли. Каждую трещину. Каждую слабость.
Эли стоит под струей воды, как статуя боли, высеченная из плоти. Глаза прикрыты — будто если не видеть мир, он перестанет существовать. Губы полураскрыты, дыхание рваное, как от спазма. Руки сжаты в кулаки до побелевших костяшек, будто только сжав себя изнутри, она может не распасться снаружи.
Она думает, что ненавидит его. За Лору. За это равнодушное, хищное молчание, в котором тонет каждый ее крик. За ту боль, что вспарывает изнутри, как ржавый нож. Но вместе с этой ненавистью приходит тяга — животная, унизительная, от которой сжимаются внутренности и хочется выцарапать из себя все, что когда-либо чувствовала. Грязная, липкая, вонючая, как грех, но все равно — манящая. Тошнотворная. Прекрасная. Неизбежная.
Рука медленно поднимается, скользит по мокрой шее, будто проверяя — не остались ли под кожей его зубы, его клыки, его укусы. Пальцы дрожат, но идут дальше, как под гипнозом. Ключица — пульсирует. Грудь — вздрагивает под прикосновением, будто сама вспоминает, как он ее держал. Живот. Там — следы, почти затертые, но не забытые. Шрамы, царапины, синяки — роспись его власти, его одержимости, его желания. Все, что он оставил. Все, что она до сих пор носит на себе, как клеймо, как метку собственности. Как проклятие, от которого не сбежать.
Дыхание сбивается. В голове — только он. Его голос — обволакивающий, тягучий, как яд на шелке. Его запах — табак, кожа, ад. Его руки — тиски, память, кандалы. Его шепот — не просто звук, а приговор, в котором всегда было больше власти, чем во всей этой гребаной империи. Он не просто был — он впитался в нее, стал голосом под кожей, командующим ее слабостью.
Она ненавидит себя за это. За то, что не может выжечь его изнутри, даже кислотой, даже болью, даже молитвами. За то, что тело — предатель — все равно вспоминает. Не разум. Не сердце. А именно плоть. Грязная, вспыхивающая от одного призрачного касания в памяти. И она за это хочет рвать себя изнутри ногтями.
Пальцы скользят ниже. Между бедер — медленно, нерешительно, словно она крадет сама у себя запретное. Эли закрывает глаза крепче, прикусывает губу до крови, чтобы не всхлипнуть. Это не про удовольствие — это про одержимость. Про отчаяние. Это — чтобы забыться. Чтобы хотя бы на секунду ощутить, как будто он снова рядом. Как будто снова трогает. Давит. Шепчет. Как будто она — все еще "особенная", а не просто разбитая кукла за стеной его кабинета. Вода хлещет по телу, но внутри — пульсирует жар, отвратительно знакомый, постыдный. И с каждым движением пальцев она все глубже проваливается в него — в него, черт побери, а не в себя.
— Прекрати… — выдыхает она сама себе, но голос звучит жалко, безвольно, словно просит у пустоты то, чего сама не способна сделать. Но пальцы уже не слушаются. Они двигаются сами, жадно, как будто ищут остатки власти над собой в его отсутствии. Эли стонет тихо, сдавленно, как будто это грех, за который ее уже прокляли. И все равно продолжает.
А потом…
Резкое, хищное движение — будто сама тьма материализовалась и вцепилась в ее плоть. Чья-то рука — горячая, сильная, властная — на плече. Она не успевает даже испугаться. Ее разворачивают, грубо, без предупреждения, как будто не женщина перед ним, а собственность, которая осмелилась забыть, кому принадлежит. Спина вжимается в ледяную плитку — хрустально-холодно, до мурашек, до боли. И все внутри замирает, захлебывается, дрожит.