И он — перед ней.
Без рубашки. Вода стекает по его телу, подчеркивая каждую линию — плечи, грудь, мышцы живота. На коже — капли, как ртуть, скользят между черными татуировками, расползающимися по телу, как шрамы прошлого. Влажные волосы прилипают ко лбу, капли сбегают по скуле, цепляются за подбородок. Взгляд — колючий, хищный, будто из-под лба смотрит не человек, а зверь. Губы скалятся в усмешке — медленной, почти ленивой, но с той хищной примесью, от которой кровь стынет и пульс срывается с ритма.
— Повторишь то же самое, но глядя мне в глаза и шепча мое имя?
Эли вздрагивает. Плечи дергаются в попытке вырваться. Пальцы срываются в толчке — то ли ударить, то ли оттолкнуть, то ли просто доказать себе, что она еще может сопротивляться. Но он не отступает. Наоборот — сильнее, плотнее, грубее. Он вжимает ее в холодную плитку, будто вдавливает в саму суть ее страха, наклоняется ближе, дыхание обжигает губы. И с этой жуткой, ледяной уверенностью, словно уже выиграл:
— Поздно.
Он целует ее резко, яростно, без капли нежности — это не поцелуй, а нападение. Он вгрызается в ее губы, оставляя боль, будто хочет выдрать из нее все сопротивление. Его руки хватают ее бедра — резко, властно, поднимают, как куклу, не спрашивая разрешения. Спина шлепается о холодную плитку, как о гранит гроба. Эли бьется, как загнанный зверек, но его это только заводит. Это не борьба — это прелюдия к капитуляции. Ворон чувствует, как она дрожит, и в этой дрожи — его триумф. Она его. Даже если ненавидит. Даже если мечтает его убить.
Член скользит по ее входу — грубо, настойчиво, будто требует подчинения. Резко, без прелюдий, без разрешения — только жажда, хищная, неостановимая. Но ее тело, распятое между отвращением и вожделением, предательски пульсирует, принимает его — с влажным, хлюпающим толчком, с тем стыдливым, унизительным жаром, от которого она хочет выть.
Эли шипит от боли, от волны эмоций, от ненависти к себе, захлестнувшей, как яд. Ворон вбивается в нее резко, глубоко, до предела — так, будто хочет не просто войти, а прошить, пробить, врезаться в самые ее истоки. Как будто его член — это клеймо, и он выжигает им свою принадлежность на ее внутренностях. Каждое движение — как удар, как судорогой отзвуки ярости, застрявшей между ними навечно.
Он вбивается в нее без остатка, снова и снова, как будто хочет выдолбить своей яростью все следы боли, предательства, желания. Он трахает ее грубо, яростно, ритмично, с тем звериным остервенением, что копилось в нем ночами. Каждый толчок — как выстрел, как кара, как признание. Это не акт страсти. Это — территория, которую он метит. Это не про любовь. Это про доминирование. Про безумие. Про их общую, незаживающую рану, которую они разрывают снова и снова, чтобы не забыть, как сильно умеют чувствовать.
Она цепляется за него ногтями, оставляя царапины на его спине, словно хочет оставить след, доказать себе, что еще существует. Потом стискивает зубы — от боли, от желания, от бессилия, — а потом, едва дыша, срывается в хриплый, едкий шепот.
— Ненавижу тебя… — выдыхает Эли, не зная, кого ненавидит больше — его или себя.
Он смеется, хрипло, с надрывом, с тем безумным огнем в голосе, что больше похож на шрам.
— Ты стонешь, как будто любишь, — шипит Ворон, вжимаясь в нее сильнее, как будто эти слова — тоже часть акта.
Темп становится бешеным — не секс, а яростная битва тел. Вода не гасит жар, наоборот — делает каждое движение влажным, скользким, более чувственным. Он держит ее крепче, будто боится, что она исчезнет, вжимается, как будто хочет не просто войти, а раствориться в ней, стать плотью от плоти. Она задыхается, стонет, изгибается в его руках, ногти впиваются в его плечи, а потом — как будто рвется изнутри: кричит, захлебываясь на вдохе, и кончает резко, судорожно, прикусывая его плечо до крови, оставляя клеймо боли и экстаза.
Он рычит, низко, глухо, почти животно, вбивается в нее до самого конца, так, что она вскрикивает снова. Последний толчок — как взрыв, как спазм безумия, и он разряжается в ней глубоко, горячо, с яростью, как будто вырывает из себя все: ненависть, боль, желание, тоску. Его тело дрожит, мышцы напрягаются до предела, дыхание срывается. Это не освобождение — это крик души сквозь плоть. В этой кульминации нет любви. Нет облегчения. Только отчаяние, впаянное в каждый миллиметр ее нутра.