Ворон остается внутри, тяжело дыша, пальцы все еще сжаты на ее бедрах. Потом отстраняется, словно ему нужно снова надеть на себя маску, чтобы не сгореть. Смотрит на нее сверху вниз, с той самой полуулыбкой, за которой прячется вся его бездна.
— Как всегда, дорогая, твои слова и твоя киска говорят разное, — бросает Ворон с ленцой, но в голосе — хищная усмешка, как удар по уязвленной душе.
Эли поднимает голову, медленно, с искаженным лицом — в нем и ярость, и стыд, и проклятая слабость. Голос срывается в хрип:
— Пошел ты…
Он отступает на шаг, подбирает с пола рубашку, будто ничего не произошло. И уже у двери, не оборачиваясь:
— Ты все равно моя.
И уходит, оставляя после себя воду, кровь и тишину, в которой эхом пульсирует ее собственное предательство себе.
Утро приходит без стука. Без солнца, без звуков, без смысла. Комната залита серым светом, будто и не утро вовсе, а просто пауза между кошмарами. Воздух тяжелый, как в камере — от дыма, от мыслей, от нее самой. Эли лежит на боку, свернувшись, как животное, что сдалось. Покрывало сползло, обнажая бедро, на котором все еще видны следы вчерашнего. Синяк. Впившиеся ногтями отпечатки. Царапина на шее, как клеймо.
Она не плачет. Просто смотрит в стену. Пусто. Как будто что-то внутри умерло, а остальное просто отказывается признать утрату. Рука нащупывает под подушкой коробочку. Белая. Пластиковая. Аптека спасения и забвения. Она открывает ее, будто механически, как будто это зубная щетка, а не выбор между "жить" и "выключиться".
Одна таблетка. Вторая. Третья. Запивает водой из бутылки, что стоит у кровати. Потом еще две. Потом — еще, чтобы наверняка. Горечь на языке. Пустота в голове. Ни истерики, ни надрыва. Только тишина. Такая, которую не нарушить криком.
— Ты ведь знала, что все пойдет по пизде, — шепчет она себе. — Но все равно осталась. Как сука на запах крови.
В глазах плывет. Тело становится легким. Почти невесомым. Эли ложится обратно, голова проваливается в подушку. Пальцы все еще сжимают пустую коробку. Она успевает подумать, что может, так и надо. Что, может быть, теперь он вспомнит, как ее зовут. Не кукла. Не игрушка. Не ошибка.
Может, теперь он вспомнит, кто она.
А потом — тьма.
И шаги в коридоре.
Николь врывается в комнату не как человек — как ярость.
Дверь врезается в стену с таким грохотом, что, кажется, дом вздрогнул. В одной руке — чашка с кофе, в другой — ярость, еще не высказанная. На лице — смесь недосыпа, бешенства и того дикого огня, что вспыхивает в ее глазах, когда нутром чует беду. Не просто тревогу — угрозу. Что-то темное, как предчувствие беды, сгустилось в ней еще до того, как она вошла.
— Детка, блять, поднимайся. Там этот новый клиент опять лапал Сару, я ему почти ухо откусила, но надо, чтобы ты подтвердила, что он придурок…
Останавливается. Словно ударилась о стену реальности. Кофе дрожит в руке, плещется через край, обжигает пальцы, но она не замечает. В груди — лязг, в голове — глухой гул. Что-то внутри оборвалось.
Эли лежит, словно ее вытащили из мира. Белее мела, кожа как пергамент. Но глаза — открыты. Полуприкрытые, блуждающие, зрачки не фокусируются. Губы приоткрыты, едва слышно дышат.
— …блять, — выдыхает Николь, но не как ругательство — как диагноз, как молитву и проклятие одновременно.
Кружка выскальзывает из руки и с грохотом разбивается о пол. Звон стоит, как выстрел, но ей плевать. Пусть все летит к чертям. Лишь бы не она.
Николь кидается к кровати, будто на войну. В ее движении — паника, замешанная на ярости, и страх, стиснувший сердце, как капкан. Ни секунды на размышления — только инстинкт, только крик души, что рвется наружу.
— Э, куколка, ты че, совсем ебанулась?! — она трясет ее за плечи. — Ты че натворила?!
Эли моргает, как будто пытается сообразить, кто перед ней. Зрачки расширены, взгляд блуждает в пустоте, а губы растягиваются в глупой, полусонной улыбке. Голос — тихий, дрожащий, почти детский, но с надрывом, как будто ей пришлось вытащить его из какой-то глубокой, ватной тьмы:
— Я... летаю... Николь... я летаю... как… как перо…
— Перо, блять?! Ты щас как кирпич полетишь, если я тебя не подниму!
Николь рычит, как раненый зверь. Лихорадочно шарит по кровати, хватает коробку. Пустая. Сжимает ее в кулаке, и она хрустит, будто позвоночник под каблуком. Пальцы побелели от ярости, в глазах — огонь, готовый сжечь весь этот гребаный мир за одну девочку.
— Я ж тебе, сука, говорила! Я ж тебя предупреждала, блять! — голос сорвался на крик, с хрипотцой, как у человека, который кричит не первый раз — и каждый раз больнее. В этом бешенстве — не просто страх, а паника, перемешанная с отчаянием. — Ты что, смерти просишь, а?! Думаешь, тебе кто-то аплодировать будет за это шоу?!