Эли что-то бормочет, улыбается, будто все происходящее — смешная шутка, рассказанная на похоронах. Николь смотрит на нее с такой смесью боли и бешенства, что воздух вокруг будто стягивается в сгусток. И в следующую секунду — хлесткая пощечина. Отрезвляющая. Резкая. Со звуком, который пробивает тишину, как выстрел.
— Очнись, куколка! — орет Николь, как будто хочет вышибить ей дурь криком. — Это не сон, не кино, не балет долбаный! Ты не ангел, ты не перо — ты просто тупая, охуенно сломанная девочка, которая решила проглотить аптеку, потому что кто-то ее не трахнул как следует!
Потом хватает ее за запястье, резко дергает, будто вырывая из липкого болота безумия, и тащит с кровати, как мешок с грехами, который сама же и пытается спасти от окончательной гибели.
— Вставай. Быстро, пока я не въебала тебе по-настоящему. Я тебя к нему отведу. Пусть сам посмотрит, как ты «летаешь».
Эли смеется — сдавленно, надтреснуто, будто изнутри. Как будто кашель, истерика и призрак смеха собрались в одно. Это не радость. Это — ломка, вырвавшаяся наружу в форме звука.
— Рай... будет злой...
— Да мне плевать! — шипит Николь. — Он должен это видеть. Своими глазами. Может, тогда допрет, что ты не игрушка.
Она тащит ее к двери, как чертов груз собственной ярости. Почти волочит, со стиснутыми зубами и лицом, перекошенным от бешенства и боли. В ее движениях — адская смесь: злоба на нее, любовь, которую некуда деть, и такая усталость, что будто всю жизнь тащит за собой эту девочку через грязь, кровь и сраные таблетки.
— Пошли, сука. Сама не можешь — я тебя дотащу, на плече, волоком, на поводке, как угодно. Но, сука, не вздумай откинуться по дороге. Я тебя прибью, если ты умрешь, слышишь? Своими руками. Потом оживлю — и снова прибью!
Николь почти вкидывает ее в кабинет Ворона. Резко распахивает дверь, как будто собирается вышибить ей весь косяк. Эли летит внутрь, как тряпичная кукла, и падает на колени.
— Вот, любуйся, — выплевывает Николь, — твоя принцесса в дозе. Красотища, да? Вот только корона теперь из аптечки, а скипетр — это, сука, пузырек феназепама.
Она разворачивается резко, как лезвие гильотины, и уходит, хлопнув дверью с такой яростью, будто швырнула в мир свою последнюю надежду. Стекло дрожит, как дыхание перед криком.
Ворон остается один с Эли. Тишина будто сгущается, давит, стягивает горло невидимой петлей. Он молчит, но в его теле — буря. Взгляд цепляется за нее, как за улику: всклоченные волосы, губы, блуждающие по грани улыбки и судорог, пустой, выцветший взгляд, под глазами — тени, как следы от пуль. Кулаки сжимаются до хруста, ногти врезаются в ладони. В висках пульсирует бешено, как вой сирены в запертой голове. Это уже не злость. Это ярость, вылепленная из боли и бессилия, как скульптура из стекла — красивая, но опасная.
Он подходит. Медленно. Каждый шаг — как хруст черепа под подошвой. Внутри него все горит, лицо искажено, как у зверя, которого долго держали на цепи. Склоняется. Хватает ее за волосы — резко, грубо, с такой силой, будто пытается выдрать не только локоны, а вырвать ее из этого угара, из смерти, из самого ада. Будто этим одним движением сможет вернуть в нее свет.
— Что ты с собой сделала, кукла? — шипит в лицо. — Это твоя месть? Это твой крик? Думаешь, меня зацепит? Или ты правда решила, что достойна умереть, потому что я не дал тебе сахарного слова?
Эли смотрит на него снизу вверх, зрачки расползлись, как чернила по воде, губы растянуты в безумной, почти детской улыбке — той, что носит лишь кто-то, кому больше нечего терять. В этом взгляде — и кукла, и монстр, и нечто среднее между молчаливым вызовом и сладким безумием.
— У тебя... злые глаза... Рай... — бормочет она, с той самой интонацией, как будто мурлычет песенку в аду. Голос вязкий, хриплый, но в нем — леденящая игривость, будто она дразнит чудовище, зная, что оно уже открывает пасть. Смеется тихо, не по-человечески, будто внутри нее что-то треснуло — и теперь оттуда сочится яд. — Как будто хочешь меня сожрать…
Ворон замирает. «Рай». Она единственная, кто называет его так. Имя, как нож по нервам. Не просто слово — осколок прошлого, от которого он бежал всю жизнь. В нем — все: крик мальчишки, смерть матери, первые кровь и предательство. А теперь оно звучит в ее устах, как издевка, как вызов. И внутри у него что-то рвется — не от боли даже, от того, что она знает. Слишком многое знает.
Он рывком отшатывается, но поздно. Эли уже в движении — резкая, как выстрел, стремительная, как безумие, которому плевать на последствия. Ее пальцы ныряют к его кобуре, и прежде чем он успевает моргнуть — пистолет в ее руке. Влажные волосы прилипли к лицу, зрачки — черные провалы, полные огня. Она прижимает ствол к виску — не дрожащей, а твердой рукой. Словно это — не угроза, а обещание. Не мольба — а вызов.