— Что, боишься, Рай? — шепчет она, с той самой улыбкой, от которой кровь сворачивается в жилах. В ее голосе — яд, мед и отчаяние, сваренные в одном котле.
— Боишься, что я сдохну как твоя мамочка?
Глава 18
Палец вжимается в спусковой крючок так, что сухожилия на руке натягиваются, а костяшки белеют, словно кость вылезла наружу. В глазах — безумный, распахнутый до края блеск, в котором намешано все: дикая радость, звериная боль, откровенный вызов. Губы приоткрыты, дыхание сбивается на короткие, рваные глотки, а улыбка — та самая, безумная, из комиксов, где героиня уже не различает, где игра, а где момент, когда все окончательно кончено.
— Ты же любишь боль, — выдыхает Эли, и голос у нее тихий, почти ласковый. — Давай. Смотри. Смотри, как она выглядит по-настоящему.
Ворон застывает. Слова про мать ударяют, как выстрел в упор, выжигая мозг и заставляя старые, гноящиеся воспоминания рвануть наружу. Даже дыхание перестает быть звуком — легкие будто застыли от чужой дерзости. Глаза — выжженные, сухие от напряжения, в них мелькает короткая, хищная тень боли. В плечах и руках — неподвижная сталь, как у зверя, готового сорваться с цепи.
— Эли, — медленно, тягуче, с тем надрывом, будто каждое слово приходится тащить сквозь зубы, а внутри уже хрустит что‑то старое и больное. Имя застревает, как осколок стекла, потому что в ушах все еще звенит ее фраза про мать, и в этот миг он будто снова стоит над ее телом — маленьким, безжизненным, в том же холодном свете.
— Не подходи, — голос Эли режет воздух, как осколок льда, дрожит от ярости и сладкой, разрушительной злости, которую подстегнули слова про мать, и в этом дрожании слышно, что она сама балансирует на грани срыва, наслаждаясь тем, как глубоко вонзила иглу в его самое больное место.
— Опусти оружие, — его голос низкий, густой, в нем звенит сталь и хриплое предупреждение, будто каждое слово — это шаг по краю, за которым он уже не остановится.
— Заставь.
— Я серьезно.
— А я? — ее улыбка расползается, превращаясь в оскал, в котором больше яда, чем смеха. — «Серьезно» умерло вместе со мной в тот день, когда ты вошел в мою жизнь. После тебя я знаю только ад — твой, мой, общий, без права выхода.
Эли дергает спуск. Щелчок — сухой, злой, как щелчок капкана в пустоте. Пусто. Пружина внутри пистолета, как и внутри нее, срывается в тишину, которая только сильнее давит.
Секунда тишины, натянутая, как петля на шее. И вдруг — взрыв хохота. Рваного, безумного, надтреснутого, как будто он вырвался из самой глубины, где смех и крик сливаются в один истеричный звук, от которого холодеет кожа.
— Не бойся, Рай, — она почти мурлычет, прищурившись. — Я не настолько ебанутая. Хотя… смотря кто рядом, да?
Ворон не двигается ни секунды — просто смотрит на нее. Этот взгляд — как прицел с зафиксированной мишенью: холодный, четкий, с тем самым бездушным спокойствием, что всегда предшествует выстрелу. И в этой тишине уже слышно, как где-то внутри него ломается что-то старое, но еще способное ранить.
Потом — резкий рывок. Пистолет вырван из ее руки так, что Эли едва не теряет равновесие. Металл в его пальцах живет одну короткую, смертельную жизнь — и с глухим ударом врезается в стену. Звук отдается в груди, как треск хребта. В комнате словно на миг стало темнее.
Ворон не кричит. Не шипит. Не дает ей ни звука, за который она могла бы зацепиться. Это молчание тяжелее любого удара. Оно вязнет в воздухе, давит, обволакивает, как черный дым. В его глазах — опасная тишина, в которой больше угрозы, чем в любом крике.
Медленный шаг вперед. Еще один. И теперь он близко — настолько, что его дыхание обжигает ее лицо.
Руки ложатся на ее плечи. Сначала просто касание. Потом — сжимают. Сильно. До боли. До того самого ощущения, когда понимаешь, что тебя держат не для того, чтобы удержать — а чтобы ты знала, что вырваться некуда.
— Ты хочешь, чтобы я показал, как выглядит ад? — голос низкий, срывающийся, как у человека, который уже перешел грань. — Я был в нем, Эли. Я родился там. И ты только что вписала туда свое имя.
Его пальцы вплетаются в ее волосы, дергают голову назад. Лоб к лбу — близко, почти больно, их дыхания смешиваются в одном рваном ритме.
— Повтори, — шепчет он.
— Что? — в ее голосе больше бравады, чем уверенности.
— Про мою мать. Про смерть. Про то, чего ты хочешь. Повтори, сучка.
Она замолкает, не отводя взгляда. И вдруг он... замирает. В его дыхании — перемена. Он вдыхает глубоко, медленно, словно впечатывает ее запах себе под кожу.