— Ты вся пропитана мной, — тихо, почти без эмоций. — Даже смерть будет пахнуть мной.
Он отрывает ее от себя резко, почти швыряя, и выходит. Не оборачивается. Как будто если задержится еще секунду — убьет.
В комнате Эли стоит тяжелый, липкий запах холодного пота, вперемешку с металлической горечью, будто кто-то пролил ржавую кровь. Голова гудит низким, давящим звуком, тело мелко трясет — наркотики отпускают, оставляя внутри ледяную пустоту и вязкую, тягучую слабость, словно мышцы налиты свинцом. Глаза с трудом фокусируются, перед ними пляшут остатки галлюцинаций — тени на потолке шевелятся, как насмешливые призраки.
Дверь распахивается так, что удар о стену отдается в висках. Николь врывается, как ураган, готовый снести все на пути. В руках — бутылка воды, в глазах — огонь.
— Ты совсем ебнулась, мышь? — шипит она, кидая воду на кровать. — Думаешь, я тебя откапывать буду каждую неделю? Ты что, решила, что наркота — это билет в клуб вечной грусти? Я тебе, сука, билет в реанимацию выпишу, если еще раз увижу такое.
Эли моргает, едва понимая слова. Николь хватает ее за лицо, сжимает щеки, заставляя смотреть прямо в глаза.
— Встань. Пей. Сейчас же. И слушай. Тут, блять, не голливудская драма. Тут настоящая жизнь. И в ней, если ты себя гробишь, никто за тебя красиво не умрет. Все просто забудут, — она пихает в руку Эли бутылку. — Пей, сказала.
Эли делает пару глотков, кривясь, словно проглатывает осколки стекла. Губы дрожат, горло сжимается от горечи. Николь, не теряя ни секунды, уже шарит по аптечке, гремит пузырьками, выхватывает шприц с тем видом, будто готова вколоть ей саму жизнь обратно силой.
— Расслабься, это детокс. А то смотришь на меня, как будто я тебя в рехаб сдать собралась.
Инъекция вонзается, как ледяная игла — холод расползается по венам, тянет за собой онемение, по плечам прокатывается глухая, ватная слабость. Николь все это время держит ее взгляд, не моргая, будто силой глаз вбивает в нее мысль: от этой черты обратно уже не вернешься.
— Запомни, куколка. Наркоманов у нас не держат. Ты или живая, или свободная. И я не собираюсь тебя хоронить.
Эли лежит, тяжело дыша. Инъекция начинает действовать — холод внутри постепенно сменяется медленным теплом, тело перестает трясти, в голове будто открывается узкая щель для воздуха. Но вместе с этим приходит и слабость: каждое движение дается, как после сильной лихорадки.
Николь не упускает момента.
— И еще, детка, — хрипло бросает она, закуривая прямо в комнате, словно назло всем правилам. — Наркота — не спасение, а прямая дорога превратиться в мусор, пока остальные жрут твой кусок жизни. Думаешь, Ворону нужны дохлые куклы? Да он тебя закопает, даже не споткнется. А я, детка, я не дам ему такого подарка.
Эли лишь отводит взгляд, но в глазах — смесь стыда и злости. Николь фыркает, резко стряхивает пепел в стакан с водой.
В этот момент дверь приоткрывается с грохотом, будто кто-то вышиб ее копытом, и в комнату вваливается Борис. Огромный, как скала на ногах, с видом вечного мудреца, он идет прямо к кровати, тычется мордой в постель, потом с царственным презрением хватает зубами брошенный шприц из мусорного пакета и, вскинув голову, демонстративно швыряет его в угол, словно вершит приговор.
— Вот видишь, даже козел понимает, что это говно, — кидает Николь, закатывая глаза. — Ты хуже Бориса хочешь быть?
Эли невольно усмехается, но тут же прикрывает лицо рукой. Николь мгновенно подхватывает этот миг.
— Хватит быть унылой шлюхой. Пора сделать Ворону мозговой штурм. Ты должна стать вызовом, а не трупом в ожидании.
Николь вываливает на кровать пакет с краской, который притащила еще с последней своей вылазки в город: «на всякий случай, вдруг кому-то срочно захочется поменять жизнь и цвет башки одновременно», как она сама выразилась.
— Мы тебя перекрасим. В розовый. В борделе все приличные, а ты будешь как вывеска стрип-клуба в Лас-Вегасе. Пусть у Ворона глаз задергается.
Эли поднимается на локтях, бледная, с влажными от пота волосами, но в ее взгляде уже меньше пустоты и больше упрямой собранности, будто сквозь слабость начинает пробиваться стальной каркас.
— Ты издеваешься… я не кукла.
— Кукла, куколка, только теперь ты будешь Барби с хуевой биографией. И именно поэтому — самая опасная из всех.
Эли закатывает глаза, но сдается.
Запах краски щекочет ноздри, воздух тяжелый, почти ядовитый. Николь в резиновых перчатках методично распределяет краску по волосам Эли, которая сидит на табурете, обмотанная старым полотенцем. У двери, словно почетный наблюдатель, устроился Борис и с задумчивым видом таращится на процесс, изредка фыркая так громко, будто оценивает качество работы.