Но в этой разрядке нет нежности — только тьма и пепел. Эли чувствует, как внутри что‑то ломается окончательно, а Ворон понимает, что вцепился в нее сильнее, чем в собственную жизнь. И в этой тишине, пахнущей потом, кровью и дымом, они оба осознают: это не спасение, это новая трещина, которая когда‑нибудь разорвет их обоих.
Глава 19
Лора стоит, прижавшись ухом к двери, словно эта тонкая преграда могла выдать ей все тайны. Сквозь гул крови в висках доносятся лишь обрывки — резкие фразы, голос Эли, глухой рык Ворона. Но одного слова достаточно, чтобы мир внутри нее вспыхнул багровым огнем.
«Рай».
Эли называет его так, будто имеет право. Будто он ее. И он… позволяет. Не перебивает, не ломает ее за дерзость. Терпит. Принимает.
Пальцы Лоры судорожно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони до боли, но этого мало, чтобы унять ту ярость, что захлестывает ее, как кипящая смола. Если бы она сама осмелилась назвать его по имени — или, хуже, «Рай» — он вырвал бы ей язык и кинул под ноги. Для него она никто. Просто дырка, тело, расходник, не больше. А Эли — вызов, огонь, тот свет, на который он смотрит с хищным вниманием, каким никогда не смотрел на Лору.
Ее дыхание сбивается, превращается в судорожные, рваные вдохи. Внутри — ком из обиды и слепой ревности, что сдавливает горло сильнее, чем удавка. Немой крик рвется наружу, но застревает в груди, и только слезы предательски катятся по щекам, прожигая кожу огнем унижения.
— Ты сдохнешь, тварь, — шипит Лора сквозь зубы, и в этом шипении слышен яд змеи, готовой к броску. — Уж я-то об этом позабочусь.
Она отстраняется от двери, резко, словно обожглась, и выхватывает телефон. Экран вспыхивает холодным светом, отражаясь в ее заплаканных глазах. Пальцы дрожат, но упрямо вбивают короткую фразу. Секунда колебаний — и кнопка «отправить» нажата. Злобная, искривленная усмешка ложится на губы, будто сама мысль о том, что Эли скоро исчезнет, приносит ей сладкое облегчение.
Утро в особняке пахнет свежемолотым кофе, сигаретным дымом и легкой усталостью после бурной ночи. На кухне за большим деревянным столом сидят Николь и Никки, обе с кружками в руках. Николь, как всегда, босая, с растрепанными волосами и в мужской майке, закинула одну ногу на стол и лениво курит. Рядом устроился Борис — вальяжно, будто тоже только что проснулся, но уже требует внимания.
— Слушай, если этот козел еще раз толкнет мою кружку, я сварю из него кофе, — бурчит Никки, отпихивая Бориса бедром. Тот фыркает, но не уходит, только гордо поднимает морду, как будто следит за порядком.
— Признайся, тебе просто нравится, когда он к тебе ластится, — усмехается Николь, делая глоток и закручивая прядь волос на палец. — Мужики такие не внимательные нынче, а Борис хотя бы слушает.
— И не перебивает, — соглашается Никки с усмешкой. — И не делает вид, что у него свои травмы важнее твоих.
Николь хмыкает, и в этот момент раздается легкий скрип ступеней. Обе поднимают головы.
Эли медленно спускается вниз. В ярком утреннем свете розовые пряди на ее голове кажутся еще ярче, чем ночью, а тень под глазами делает ее образ чем-то между куклой из сна и призраком с вызовом. Но держится она прямо. Упрямо. По-своему гордо.
— О, Барби проснулась, — тянет Николь, прищурившись. — Ну как, цвет жизни к тебе вернулся?
— Вполне себе, — бурчит Эли, потирая затекшую шею.
— Тебе идет, — говорит Никки, рассматривая ее внимательно. — Серьезно. Этот цвет как предупреждение. Как неоновая надпись: «опасна для здоровья».
— Ага, особенно для мужского, — добавляет Николь и делает глоток кофе, а затем прищуривается. — Подожди-ка... а это что у тебя на шее?
Никки тоже замечает.
— Оу, — прыскает она. — А я-то думала, Ворон тебя не прибил за розовые волосы. А он, похоже, прибил... но с другой стороны.
Эли закатывает глаза, но в уголках губ мелькает тень улыбки.
— Не хочешь рассказать, кто кого прижимал к столу? — шипит Николь, с нескрываемым интересом. — Хотя нет, не говори. Пусть у меня будет фантазия на утро.
— Вы обе — отвратительны, — шепчет Эли, но голос ее дрожит от сдерживаемого смеха, а в уголках губ дрожит предательская улыбка. — Просто отвратительны. Но, черт, спасибо, что вы есть.
Молчание на секунду повисает, пока Борис шумно вздыхает, словно устал от женских разговоров.
— Николь, — вдруг говорит Эли, взгляд становится серьезнее. — Научи меня стрелять.
Воздух мгновенно меняется. Шутки застывают на губах, кофе в кружках кажется горчит сильнее. Николь приподнимает бровь, затягивается сигаретой и медленно выпускает дым, изучая Эли с таким видом, будто смотрит сквозь нее.