Она медленно ставит коробку на кровать. Смотрит на нее сверху вниз — как на вызов. И вдруг внутри что-то вспыхивает. Не страх. Не покорность. А злость. Бунт.
— Надень, — прошипела она, будто слышала его голос снова. — А может, пошел ты к черту.
Эли открывает шкаф. Там — ее рваные джинсы, старый черный топ. Изношенная ткань, но в ней — она сама. Не витрина. Не кукла. Не лакомство.
Она надевает красное белье. Медленно. Почти нарочно. Потому что да, оно красивое. Да, оно сидит идеально. Но все остальное — будет ее выбором. Она не отказывается — она дерзит.
Джинсы садятся плотно. Колени в прорезях. Топ — короткий, открывающий живот. Волосы она собирает в высокий небрежный хвост, намеренно оставляя пряди выбиваться.
В зеркале отражается не девочка, которую он хотел. Отражается ярость в теле. Колючесть. Стальной блеск во взгляде.
Она шепчет себе в отражение:
— Я не его. Даже если он так думает.
А потом разворачивается, резко открывает дверь и выходит в коридор. Шаг уверенный. Спина прямая. И внутри — зреет шторм.
Потому что если он думал, что сломал ее за одну ночь — он очень сильно ошибся.
Лестница встречает Эли скрипом. Воздух особняка днем будто другой — не такой вязкий, не такой мрачный. Солнце, пробивающееся сквозь витражи, делает стены почти теплыми, иллюзорно домашними. Как будто кто-то накинул плед на лицо монстра.
На первом этаже — девочки. Кто-то в махровом халате цвета вина, с пучком на макушке, пьет кофе и листает телефон. Кто-то — в спортивных легинсах, с ковриком под мышкой, выходит на задний двор. Из гостиной доносится глухой смех и фоновый гул сериала. Еще одна — сидит у окна, закутавшись в плед, и курит, выпуская дым прямо в светлый луч.
Они не бросаются. Не кидаются фразами. Но их взгляды — режут. Оценивают. Приклеиваются к ней, как мухи к меду, который им не предложили. И сразу — тишина. Сладковатая, липкая, напряженная. Та самая, где ничего не сказано, но уже все понятно. Стая почуяла чужую кровь — и притихла.
— Ну надо же, — протягивает блондинка с идеальной укладкой, наливая себе кофе. — У нас тут новая звезда.
— Ага. Видимо, у нее особые привилегии, — вторая фыркнула, не глядя.
Эли не отвечает. Просто идет мимо, будто вообще не слышит. Голова высоко, спина выпрямлена до хруста в позвонках. Шаг — будто каждое движение отмерено, как у актрисы на чужой сцене, где за каждым углом — ловушка. Внутри все сжимается, горит, дрожит — но снаружи она ледяная. Не потому что сильная. А потому что не хочет показать, как сильно их слова попали в цель.
— Милая, ты хотя бы зеркало перед выходом видела? — почти ласково, но с ядом в голосе, говорит кто-то из глубины дивана.
Какая-то блондинка устроилась в углу, почти растворившись в тени. В пальцах — сигарета, дым от которой поднимается лениво, как будто дразня весь этот тихий спектакль. Она не вмешивается, не говорит, не двигается — но взгляд цепкий, холодный. Словно она сканирует, вгрызается глазами, отмечает каждое движение Эли. И запоминает. Не просто из любопытства. А как те, кто уже был в мясорубке — и умеет распознавать свежую кровь.
Эли разворачивается к девочкам медленно, как хищник, решивший повернуться к стае шакалов. Улыбка всплывает на губах — тонкая, режущая, как лезвие бритвы. Не радость. Не издевка. Чистый вызов. Сухо. Остро. Как предупреждение.
— А вы всегда так весело встречаете новеньких? Или только тех, кого он выбирает сам?
Одна из девушек открывает рот, будто готова что-то бросить ядовитое — но сталкивается с ее взглядом и тут же захлопывает пасть. Кто-то в стороне фыркает — не от веселья, а от раздражения, как будто проглотил занозу.
— Посмотрим, сколько ты протянешь, — говорит блондинка, отпивая глоток.
Эли бросает последний взгляд — острый, как обломок стекла, и разворачивается, будто захлопывает за собой дверь в это вязкое болото. Идет дальше, не ускоряя шаг, хотя каждый мускул внутри кричит: «Беги». В груди — барабанный бой, как перед боем. Сердце не просто стучит — оно молотит ярость, страх, адреналин. Но тело — неподвижный лед. Ни дрожи. Ни колебания. Только выученная выдержка, как броня на свежей ране.
На секунду ей даже кажется, что она победила. Пока не слышит за спиной:
— Он уже в зале. И он тебя видел.
Голоса за спиной глохнут. Шаги замирают. Воздух густеет, как перед бурей.
Она оборачивается.
Он стоит на верхней ступеньке лестницы.
Ворон.
Тишина в особняке становится почти осязаемой, как если бы сам дом задержал дыхание. На нем черная рубашка, слегка расстегнутая — достаточно, чтобы под тканью угадывались очертания тела. Легкий полумрак обнимает его силуэт, как пепел обволакивает тлеющую головню. Он не двигается. Только смотрит. И этого достаточно, чтобы холод прошелся по коже Эли, как лезвие.