— Ладно, Барби, — кидает Николь, вытаскивая из рюкзака пистолет. — Время научить тебя, как красиво делать дырки. Только не в себе.
Она показывает хват — быстро, уверенно, будто рожденная с пистолетом в руке. Каждое ее движение — резкое и точное, как выстрел. Эли смотрит, не моргая, впитывает все, как губка, но когда тянется за оружием, ее пальцы едва не подламываются от напряжения. Кожа на ладонях вспотела, дыхание участилось. Пистолет в ее руках кажется слишком тяжелым, слишком настоящим — не игрушкой, не атрибутом фильма, а реальной смертью с запахом металла и войны.
— Вот так. Крепко. Держи, как его яйца — с уважением, но чтоб не дергался. Крепко, но без фанатизма, — скалится Николь, поправляя ее кисть.
Первый выстрел гремит — коротко, резко, как пощечина реальностью. Отдача бьет в руки так, что пальцы подламываются, запястья горят. Эли едва не роняет пистолет, сердце будто захлебывается в груди. Грохот отзывается в голове, будто пробил колокол, пробуждая то, что она годами пыталась забыть. Перед глазами — вспышка, но не от выстрела: кровавое пятно на белой стене, крик, тонущий в грохоте, детский голос, зовущий в темноте. Височная боль, как вспышка молнии, бьет по сознанию. Внутри что-то ломается. Леденеет. И рождается новая злость.
Эли моргает, мотает головой, но дрожь в руках усиливается. Николь смотрит пристально:
— Смотри вперед. Не в прошлое. В мишень. Иначе ты уже труп.
Эли сжимает рукоять, как будто вцепляется в саму жизнь. Второй выстрел звучит тише. Точнее. Борис между тем чинно подходит и кладет копыто на только что выпавшую гильзу. Смотрит на Эли — прямо, выжидающе. Будто говорит: "Ты уверена, что можешь играть в эту игру?"
— Не расслабляйся, — продолжает Николь. — Оружие не прощает ошибок. Тут нельзя переспать с проблемой или заболтать ее. Тут или ты, или тебя. Все.
Эли стреляет снова. Каждый выстрел — как шаг через горящий уголь. Она будто прорывается сквозь вязкую темноту, где каждое движение отзывается эхом боли и памяти. Словно рвет цепи, впившиеся под кожу, но с каждой пулей внутри нее что-то трескается — не только боль, но и оболочка, которая держала все под контролем. Пот заливает лоб, спина прилипает к ткани футболки, губы сжаты в линию, превращающуюся в тонкое лезвие. Борис снова фыркает и, будто завершив осмотр, опускается рядом, как хмурый наблюдатель апокалипсиса, не спешащий выносить приговор, но уже готовый к нему.
— Лучше, — кивает Николь. — Начинаешь понимать. У пули нет жалости. У тебя тоже не должно быть.
Эли молчит. Смотрит на мишень. В ней дыра. Прямо по центру. И в этом безмолвии впервые ощущает не страх, а власть. Над собой. Над болью. Над тем, что было.
Борис стучит копытом по бетонному полу, как будто объявляет окончание экзамена и выдает диплом с надписью "Боевая Барби".
Смотрит на Эли с видом старшего куратора и великого знатока задир, потом важно фыркает, будто подводит итог: "Ну ладно, не позоришь хозяйку."
— Будешь жить, — хмыкает Николь, закуривая, — Если не проебешь момент. Оружие — не вибратор: не разрядит, если не нажмешь. Так что учись стрелять быстрее, чем в тебя влюбятся или захотят пустить в расход.
Она подмигивает Эли, стряхивает пепел на землю и криво усмехается. Борис, как по команде, громко фыркает и выпускает самый выразительный козлиный звук одобрения, какой только может выдать живое существо с рогами.
По дороге обратно в машине царит тишина. Воздух пропитан порохом и потом, окна приоткрыты, ветер треплет розовые пряди на висках Эли. Она смотрит в окно, будто заново учится дышать.
— Ну что, Боевая Барби, — наконец нарушает молчание Николь. — Чувствуешь себя хищницей или все еще хрупким айфоном с трещиной?
Эли улыбается краешком губ.
— Пока скорее айфоном. Но с пушкой.
Николь заливается смехом, выдыхая сквозь хохот:
— Вот это заявочка!
Борис с заднего сиденья издает такой выразительный козлиный звук, будто официально подписывает под документом: «одобряю и подтверждаю». Потом чинно мотает башкой, как мафиози на встрече с партнерами. И еще раз фыркает — на всякий случай, чтобы никто не перепутал, кто тут главный судья по стрельбе и сарказму.
— Пушка есть — теперь бы еще не стрелять в каждого, кто скажет тебе «привет». А то знаешь ли… — Николь многозначительно поднимает бровь. — Мы тут все немного на грани, но массовых расстрелов пока не планировали.
— Я не псих, — хмыкает Эли. — Я просто больше не хочу быть мишенью.
— Вот это уже ближе к истине, — кивает Николь. — У меня на таких учениц — сто очков кармы.