Борис снова фыркает, затем зевает так демонстративно, что кажется — он уже видел все сезоны этого сериала и знает финал. В его козлиных глазах читается вселенская скука, как у ветерана, которому уже все надоело — и люди, и их попытки казаться крутыми.
Николь смотрит в зеркало заднего вида, закатывает глаза, будто мысленно просит у небес терпения, и бросает через плечо:
— Не расслабляйся, зайка. Это было только начало. Дальше — только интереснее.
Когда они возвращаются в особняк, воздух внутри кажется особенно тяжелым — смесь пота, пыли, духов и напряжения, застывшего в стенах. В коридоре гулко раздаются шаги: сначала легкие, с перекатом — Николь, потом упрямые, чуть неровные — Эли. Борис идет позади, неторопливо, с видом охранника, который уже давно все про всех знает.
Ворон выходит из кабинета на звук. Его взгляд, как лезвие — скользит, режет, замирает на Эли. Он молчит, но в лице — едва заметное изменение. Не гнев. Не раздражение. Что-то другое. Что-то, чего он сам еще не решил: одобрение или тревога.
Николь, не дожидаясь его слов, хмыкает:
— Не переживай, Ворон. Барби уже не та. Теперь у нее пушка и яйца покрепче, чем у большинства твоих охранников, — она хлопает Эли по плечу и поворачивается к Борису. — Пошли, старший инструктор. Пора тебе к девочкам.
Борис с достоинством фыркает, на секунду задерживается у порога, будто демонстрируя, что уходит исключительно по собственному желанию, а не потому что его выгнали. Затем чинно топает следом, на прощание бросив на Ворона взгляд истинного ветерана: мол, «я тут все видел, и ты — не единственный, у кого рога и характер». Его копыта стучат по полу, как подведение итогов в старом совете бывалых.
Когда Николь скрывается за поворотом, в коридоре накатывает тишина — плотная, как дым, с привкусом чего-то недосказанного. Эли и Ворон остаются вдвоем. И в этом молчании все будто сдвигается: воздух становится гуще, а напряжение — не колючим, как раньше, а вязким, затягивающим, почти интимным. Оно не жжет — оно дышит ей в затылок, будто кто-то смотрит слишком близко. Ее кожа реагирует первой: дрожь не от страха, а от осознания — между ними что-то изменилось. Что-то скользкое, острое, еще без названия, но уже опасное.
Ворон подходит ближе, медленно, без слов. Останавливается на расстоянии вытянутой руки. В глазах — все то же холодное пламя, но теперь оно не обжигает. Оно оценивает.
— Ты хочешь оружие? — спрашивает он негромко, почти спокойно.
Эли кивает. Не отводит взгляда.
Ворон достает из внутреннего кармана кобуру. Внутри — пистолет. Черный, тяжелый, с гравировкой на рукояти. Он держит его, словно предлагает не оружие, а ключ.
— Это не игрушка, — говорит он. — Если возьмешь — назад пути не будет. Это уже не просто бравада.
Он на секунду замирает, глядя ей прямо в глаза, и добавляет, тише, почти без эмоций:
— И только не пытайся снова приставлять его к виску, поняла? В прошлый раз просто не было патрона. В следующий... может, и я не успею. А ты слишком упряма, чтобы умереть тихо.
Эли протягивает руку. Его пальцы медлят на секунду, словно проверяя ее решимость. Потом — отпускают. Холод металла тут же прожигает ладонь, будто печать. Она сжимает пистолет крепко, почти с благодарностью. Внутри все гудит.
Ворон молча разворачивается и уходит. Не оборачивается. Как всегда.
И в этот момент — наверху, в полутени лестницы — сидит Лора. Сжавшись, как зверек, но с глазами, полными холодного расчета. Она видела все. Каждое движение. Каждое слово. Ее губы едва заметно дрожат, но не от страха — от ярости, которую она глотает, как яд. В руках — маленькая баночка. Скользкий блеск стекла, зловещее спокойствие. На этикетке — нечеткая надпись: «Скополамин». Лора сжимает ее так, что пальцы белеют, ногти впиваются в стекло.
— Теперь ты точно сдохнешь, сука, — шепчет она в тишину. — Я сделаю это красиво.
Тишина обволакивает особняк, как глухой похоронный колокол. Ни скрипа, ни шороха — будто само здание затаило дыхание. И в этом беззвучии рождается предчувствие. Оно не громкое, не резкое — оно медленно подползает под кожу, вползает в позвоночник, стягивает грудную клетку невидимой нитью. Что-то надвигается. Что-то темное, липкое. И от этого внутри становится холодно. Слишком холодно.
Глава 20
Ночь в особняке, как и всегда, похожа на тщательно отрепетированный спектакль — фривольный, чувственный, но до ужаса предсказуемый. Бархатная музыка льется из колонок, запах духов смешивается с табачным дымом, а смех и стоны блуждают по коридорам, как призраки, потерявшие память. Девочки работают. Клиенты расслабляются. Дом живет своей ночной жизнью.