Мужчина внутри дергается, как загнанная крыса, услышав треск. Его глаза — расширены, губы приоткрыты, будто он хочет что-то сказать, но голос застревает в горле. Он едва успевает обернуться, уже понимая, что обратного пути нет.
Первый выстрел — четкий, хлесткий, как удар хлыста. Пуля пробивает плечо, и мужчина отшатывается, заваливаясь на стену, с нечеловеческим ревом, будто его подожгли изнутри. Боль разрывает его голос на части, превращая в сплошной вой.
Второй выстрел — в пах. Пуля с мясистым хлопком вонзается туда, где кончается гордость и начинается агония. Мужик скрючивается, как ломаная кукла, заваливается на бок, захлебываясь не криком — визгом, пронзительным, как у умирающей свиньи. Его руки цепенеют между ног, а тело дергается в судорогах, будто сама боль взяла над ним власть.
Третий — в голову. Пуля входит, как клеймо, вырывая клочья плоти и разметав мозг по стене. Без паузы. Без пощады. Без надежды даже на крик. Все кончено за миг — жестоко, молниеносно, окончательно.
Кровь фонтаном бьет из головы, заливая стены, пропитывая простыни, растекаясь по полу густыми, почти черными сгустками. Воздух насыщается тяжелым, металлическим запахом. Мгновение — и все замирает. Ни звука. Только гулкая, мертвая тишина, в которой отголоском пульсирует последний хлопок — как отзвук ада, раздавшийся слишком поздно.
Ворон стоит, тяжело дыша, с пистолетом, еще дымящимся в руке. Плечи вздымаются, грудная клетка будто разрывается от сдерживаемого зверя внутри. Его взгляд — не взгляд человека, а зияющая бездна, выжженная яростью и чем-то страшным, первобытным. Он делает шаг вперед, как хищник, добивающий дичь — и тут резко замирает. Он видит Эли.
Она лежит на кровати, как выброшенная тряпичная кукла, глаза закатились, ресницы дрожат, губы приоткрыты, будто пытаются вдохнуть, но не могут. Кожа — мраморно-бледная, с синеватым отливом, словно жизнь уже вышла из нее. Все ее тело будто обесточено, выключено, но внутри еще тлеет что-то — слабое, почти незаметное. Вся суть ее — стеклянная, разбитая, как зеркало, в котором больше не отражается ни страх, ни воля.
— Эли... — хрипит он. — Эли, черт тебя побери, смотри на меня! СМОТРИ!
Ворон подбегает, подхватывает ее на руки, как будто боясь, что она рассыплется от малейшего прикосновения. Ее тело безвольное, как у тряпичной куклы, но в нем — пугающая тяжесть. Взгляд уходит в пустоту, ресницы едва дрожат, а губы обмякли, не издав ни звука. Ворон смотрит в ее лицо, в эти полузакрытые глаза — и в его собственном взгляде появляется нечто, давно забытое. Страх. Пронзительный, выжигающий, не за себя. За нее. За то, что он может потерять.
Он касается пальцами ее шеи. Пульс — будто тающий отблеск жизни, слабый, рваный, неуверенный, как дыхание свечи на ветру. Она дышит — прерывисто, глухо, словно сквозь воду, как утопающая, чья грудь с трудом борется за каждый вдох. Что-то внутри нее кричит о беде, но голос этот заглушен. Что-то не так. Совсем не так. И это "не так" — уже начинает смердеть смертью.
— Отравили... — выдыхает он, как будто само это слово оставляет ожог на языке. В нем — не просто ярость, а звериный рев, задушенный в горле. В нем — ужас, который давит на грудь, как плита. Это не просто слово. Это приговор, впаянный в его сознание. В этот момент рушится не только мир — рушится он сам, кирпич за кирпичом, как здание, подожженное изнутри.
Ворон выносит ее из комнаты, не оборачиваясь. Его шаги тяжелые, гулкие, будто от каждого пола трескается камень. На руках он держит не просто девушку — он несет собственную вину, свой ад, свою проклятую цену, которая теперь дышит едва слышно у него на груди.
В коридорах особняка он мчится вперед, прижимая ее к себе, и его губы снова и снова шепчут сквозь стиснутые зубы: «Не смей умирать, слышишь? Не смей… Ты еще должна смотреть на меня. Ты еще должна дышать…» Эти слова срываются с его губ не молитвой — приказом, который он готов вбить в ее сердце, лишь бы оно не остановилось.
И когда он врывается в главный холл, с Эли на руках, его взгляд ловит Николь. Та уже поняла все: глаза бегло скользят от побледневшей девчонки к Ворону и обратно. А чуть поодаль — Лора, бледная, застывшая, пытается состроить маску ужаса и беспомощности.
— Это не я... — лепечет она, делая шаг назад, но голос дрожит предательски.
Ворон не отвечает. Он идет дальше, к выходу, мимо них, как буря, и только воздух дрожит от его ярости.
Но Николь задерживается. Она поворачивается к Лоре. Молчит. И в этом молчании больше угрозы, чем в любом крике. Лицо спокойное, но в глазах — ножи. И вдруг вся ее сдержанность взрывается. Николь хватает Лору за волосы и со всей силы врезает кулаком в лицо. Раз, второй, третий. Звук ударов гулко раздается в холле, перемежаясь со сдавленными всхлипами. Лора захлебывается словами, пытается заслониться руками: