— Это не я! Клянусь, я пыталась помочь! Это все случайность! Я... я не знала!
Но Николь словно зверь, которому открыли клетку: она пинает ее ногой в живот, снова рвет на себе руки, колотит без остановки.
— Сука! — рычит Николь. — Все слишком гладко, слышишь?! Слишком чисто! Ты будто заранее знала, что и где произойдет! Ты думала, мы этого не заметим?
Лора захлебывается слезами, бормочет оправдания, но каждое ее слово тонет в очередном ударе. Николь яростно вбивает ее в пол, будто вырывает из нее правду кулаками. Ее кулаки заливаются кровью, но она не останавливается. Это не просто драка — это приговор. Каждое движение Николь — крик ярости, боли, защиты. Весь накопленный страх и ненависть выплескиваются на Лору, раз за разом вбивая ее в пол. И только ее собственное дыхание, сбившееся до хрипов, в конце заставляет остановиться.
В холле повисает жуткая тишина, но не полная: клиенты, застывшие по углам, переглядываются с нервными ухмылками. Кто-то хохочет в полголоса, будто смотрит кровавое шоу, кто-то отворачивается, боясь встретиться глазами с Николь. Девочки прижимаются к стенам, некоторые зажмуриваются, но ни одна не вмешивается. Николь стоит над Лорой, вся в крови и ярости, и в ее облике больше зверя, чем женщины. И даже самые прожженные клиенты, привыкшие к грязи и насилию, чувствуют в этот момент: лучше не попадаться под ее руку.
Ворон несется сквозь ночь. Машина ревет, асфальт дрожит под колесами. Эли лежит на заднем сиденье, ее голова запрокинута, губы бледные. Ворон то и дело оглядывается через плечо, сжимая руль так, что костяшки белеют. Одной рукой он держит телефон, лихорадочно набирая номер.
— Джей, — рык в трубке больше похож на звериный хрип. — Подними всех. Мне нужно видео с камер. За последние два часа. Каждую, чертову, секунду. И чтобы я знал, кто вошел и кто вышел. Немедленно.
Он отключается, пальцы дрожат так, что почти рвут телефон. Сердце грохочет в груди, и этот звук сильнее мотора. Он смотрит на Эли, и вдруг внутри что-то ломается: страх накрывает его, настоящий, человеческий, почти забытый. Это не просто девочка из его клеток. Не просто кукла, которую можно заменить. Она уже в его сердце. И если он потеряет ее — сдохнет сам. Без вариантов. Он понимает это впервые и до конца.
И в голове гулко бьется мысль, от которой он сам звереет: если ее не станет, он не выдержит. Все его тени, вся кровь, вся сила — ничего не спасет. Он рухнет. Он сдохнет, потому что впервые за все годы понял, что такое по‑настоящему бояться. Бояться не за себя — за нее.
— Держись, куколка... — хрипло бросает он в зеркало заднего вида, сжав зубы так, что челюсти скрипят. — Только не смей уходить. Я не позволю. Не тебе. Не сейчас.
Мотор взрывает тишину ночи, фары режут темноту, а в голове Ворона один гул: он не даст этой ночи забрать ее. И пока стрелка спидометра рвется вверх, он чувствует, что впервые бежит не от своей тьмы — он бежит за ее жизнью. В свете фар, в реве двигателя и в отчаянном шепоте, тонущем в гуле дороги: «Ты будешь жить. Ты обязана. Ты — моя жизнь.»
Глава 21
Двери приемного отделения с грохотом распахнулись, словно их вышвырнуло ураганом, ударившись о стены так, что стекло жалобно задребезжало. Ворон влетел внутрь, как тень войны, на руках — Эли. Бледная, безвольная, с головой, запрокинутой к его груди, она казалась не живой, а восковой статуэткой, холодной и хрупкой, готовой рассыпаться от одного неверного движения.
— Срочно! — рыкнул он так, что стены задрожали, и голос его был не голосом, а ревом зверя, от которого кровь стынет в жилах. — Она умирает!
Медсестры сорвались с мест, каталка выехала наперерез, визжа колесами по линолеуму. Один из санитаров дерзнул протянуть руки к Эли, но Ворон прижал ее к себе, будто защищая добычу, и в его взгляде сверкнуло такое предупреждение, что воздух вокруг похолодел. На миг все замерли — ни одного движения, только гул мониторов и тяжелое дыхание Ворона. Лишь потом, набравшись храбрости, медсестры кинулись снова.
— Только через мой труп! — он взревел, слюна брызнула изо рта, руки сжались так, что побелели костяшки, но он не отпускал. — Двигайтесь, пока я вас сам не растоптал!
— Мы должны! — врач в белом халате шагнул вперед, но его голос дрожал, а глаза были широко раскрыты, словно он смотрел в пасть хищника. — Если вы ее не отпустите, она умрет!
Ворон зарычал, как раненый зверь, грудная клетка ходила ходуном, и воздух вокруг будто задрожал от этого звука. В последний миг он сам резко уложил Эли на каталку, прижимая ее так бережно, словно боялся, что она рассыплется от одного прикосновения. Его пальцы дрожали от ярости и отчаяния. Врач, машинально отступив шаг от его ледяного взгляда, все же склонился и на бегу проверил пульс.