— Нет пульса! Асистолия! — крикнул он так, что у всех в палате похолодело внутри. — Начинаем компрессии немедленно! Адреналин, живо!
Комната загудела приказами, словно в нее ворвался ураган из голосов и металла. Медсестра от неожиданности выронила лоток с инструментами, и звон металла прокатился по палате, добавив хаоса. Санитар встал на позицию и начал ритмичные надавливания на грудную клетку Эли, его ладони били в такт отсчету, как удары молота по камню. Воздух заполнился тяжелым гулом: счет компрессий, шипение кислорода, торопливые шаги и звенящее напряжение в каждом движении.
— Доза адреналина! — рявкнул врач так, что его голос звенел в ушах. Медсестра, вся бледная и дрожащая, торопливо ввела препарат в вену, игла едва не выскользнула из ее пальцев. — Продолжаем! — скомандовал он, голосом, в котором слышалось и сталь, и паника.
Монитор у изголовья молчал, ровная линия пульсировала холодной пустотой. Ворон шагнул вперед, глаза горели так, что врачи сами отшатнулись, но его удержали за плечи. Он рвался вперед, рычал, как зверь, чья стая умирает у него на глазах, и каждое его движение грозило смести все вокруг.
— Есть фибрилляция! — вдруг выкрикнул врач, голос сорвался почти на крик, дрогнув от напряжения. — Заряжайте дефибриллятор, двести! Быстро, не теряйте ни секунды, у нас может быть последний шанс!
Электроды со щелчком прилипли к коже Эли. Ее грудь вздрогнула от удара тока, тело выгнулось дугой, словно душа сама рванулась назад в тело. В воздухе резко запахло озоном и паленой кожей, уши оглушила звенящая пустота. Монитор мигнул, но снова провалился в хаотичные зубцы, и это глумление машины резануло Ворона сильнее ножа.
— Еще! Триста!
Снова удар. Тело Эли дернулось, мышцы судорожно выгнулись, и монитор зазубрился рваными линиями, словно сердце пыталось ухватиться за жизнь, а потом — тишина, прямая линия, как безжалостный приговор. Ворон стиснул зубы так, что скрипнули челюсти, и его взгляд впивался в экран, будто он мог силой воли вырвать пульс обратно.
Ворон рванулся вперед, санитар вцепился ему в грудь обеими руками, пытаясь удержать ярость, которая грозила смести все вокруг.
— Отпусти, сука! — он хрипел, глаза налились кровью. — Я порву вас на куски, если она умрет!
— Держите его! — закричал кто-то, голос звенел от ужаса.
Третий разряд. Тело Эли вновь содрогнулось, по коже пробежала мертвенная бледность, и на мониторе дрогнула ровная линия — сначала один зубец, потом второй, словно сердце с боем пробивало себе дорогу из могилы.
— Дыши… — выдохнул Ворон, хрипло, почти молитвой. — Возвращайся, малышка. Я не разрешал умирать.
Монитор ожил дрожащим, слабым ритмом, и каждый писк отдавался в ушах, как первый вздох после долгого погребения. В палате все на миг замерли, словно не верили, что сердце снова бьется.
Эли хрипло вдохнула — рвано, судорожно, но живо. Звук этого вдоха пронзил Ворона сильнее пули, словно кто-то выдрал его сердце и вернул обратно в грудь одним ударом. Его колени дрогнули, и он едва не рухнул рядом с каталкой, осознавая, что именно этот вдох стал для него самой страшной и самой желанной музыкой.
— Есть! — врач почти крикнул, голос его дрогнул от напряжения и облегчения. — Ритм восстановлен, готовим кислород, держим ее под контролем!
Ворон застыл. На секунду. А потом лицо его перекосилось: ярость, облегчение, страх, все сразу, словно все демоны внутри прорвались наружу. Он едва не рухнул на колени от этого хриплого вдоха, пальцы дрожали, челюсти свело от напряжения, но он удержал крик, превращая его в беззвучный рев внутри. Он понял — впервые за годы он не решал. Не он вырвал ее у смерти. Не его сила. И это ломало сильнее любого удара, словно его собственное сердце только что вырвали и бросили обратно.
Ворон часами ждал за закрытыми дверями, пока врачи возились над ее телом, слыша обрывки команд и писк аппаратуры. И только когда каталку перекатили в палату интенсивной терапии, он ворвался следом, не позволив никому удержать его. Эли лежала там, словно чужая, обложенная проводами, датчиками и трубками. Сердце на мониторе выдавало сбивчивый ритм — то скакало, то падало в опасные паузы. К кислородной маске было прижато ее лицо, губы бледные, веки неподвижны.
Ворон стоит у окна, будто высеченный из камня. Спина прямая, плечи сжаты так, что хрустят суставы. Его пальцы дрожат и впиваются ногтями в ладони до крови, оставляя темные полосы. Он даже не двигается, словно сам мир с его правилами не имеет над ним власти. Взгляд устремлен в холодную ночь, где сквозняк рвет тьму на куски, и только его тяжелое дыхание нарушает тишину.