Он отрывается от окна и подходит к кровати, нависает над ней, слова сквозь зубы — не ласка, а рычание-приказ:
— Живи. Не смей умирать. Ты еще нужна этому миру. Ты нужна мне.
В палате вместе с ним суетились врачи, их шаги и шепот тонули в ровном писке аппаратуры.
— Состояние крайне тяжелое. Ближайшие часы решающие, — произносит один из них глухим голосом, не поднимая глаз от планшета с показателями, будто сам боится встретиться с его взглядом.
Другой добавляет, вытирая вспотевший лоб тыльной стороной руки, пальцы дрожат, словно он сам едва держится под весом сказанного:
— Огромная доза скополамина, плюс остановка сердца и гипоксия. Мы не знаем, очнется ли она. Даже если выживет — последствия могут быть непредсказуемы.
Слова повисают, как приговор, разрезая воздух холоднее скальпеля. Ворон замирает, взглядом впечатывает врачей в стены. Его ногти впиваются в ладони оставляя красные следы. С его пальцев капает кровь, словно отсчет песочных часов, и в этой тишине, громче любых сирен, слышно лишь, как он дышит тяжело и прерывисто, будто удерживает зверя внутри.
Ночь тянулась вязко и бесконечно. Ворон сидел в кресле у стены, ссутулившись так, будто вес этой ночи давил ему на плечи. Глаза горели в полумраке — настороженные, выжидательные, и в них плескалась ярость, которую он с трудом сдерживал. На коленях — телефон, тяжелый, словно камень приговора. Джей прислал видео с камер. Пальцы Ворона дрожали, когда он нажал «воспроизвести», и в этот миг казалось, что он запускает не запись, а собственную казнь.
На экране — тусклый коридор, как кадр из кошмара. Лора, скользящая тень, флакон в ее руке. Скамейка, бокал вина — невинные декорации к предательству. Она высыпает порошок, губы шевелятся в ядовитом шепоте. «Лучше перебдеть» — и даже без звука Ворон будто слышал эти слова, как плевок в лицо. Его пальцы сжали телефон так, что пластик хрустнул, экран дрогнул в ладонях. Горло сжалось, а в голове пронеслась мысль: “Я сам пустил ее к себе… сам впустил яд…”
В этот момент Эли зашевелилась. Сначала едва заметно — дрогнули пальцы, словно хватались за невидимую руку. Потом губы задрожали и шевельнулись, и едва различимое дыхание, рваное и горячее, прорвалось сквозь кислородную маску, как хриплый зов из глубины.
— Папа… — выдохнула она хрипло. — Папа, не уходи…
Ворон замер. Видео остановилось на кадре, где Лора уже ведет Эли по лестнице наверх, и этот кадр горел в его глазах, как клеймо. Но он слышал не картинку — только ее голос. Голос Эли, бредовый, лихорадочный. Она снова позвала:
— Папа… пожалуйста… не оставляй меня…
Ее лоб горел, по вискам стекали капли пота. Она билась в жару, веки подергивались, глаза под ними метались, словно она видела кошмар. Но этот кошмар был не про бордель и не про яд. Она возвращалась в тот день, когда потеряла все.
Ворон наклонился ближе, его пальцы почти раздавили ее руку, так отчаянно он вцепился в нее, будто хотел удержать от падения в пропасть. Его дыхание срывалось, превращаясь в рычание у самого ее уха. Взгляд его был уже не ледяной — в нем вспыхнул огонь ярости, боли и безумного желания вырвать ее из лап прошлого.
— Это не он рядом, слышишь? — прошептал он сквозь зубы. — Это я. Я не уйду.
Но Эли не слышала. Она звала отца снова и снова, будто была маленькой девочкой, потерявшей опору. И каждый ее шепот резал Ворона, как нож по живому.
Сердце Эли стабилизировали, но она не приходила в сознание. Лежала тихо, словно под водой, только редкие сигналы монитора подтверждали, что жизнь еще держится за нее. Веки неподвижны, дыхание тяжелое, лоб все еще горит.
Ворон не отходил от ее кровати. Он стоял неподвижно, как страж, чьи мышцы давно свело от напряжения. Иногда он садился, но даже тогда его взгляд не отрывался от лица Эли — будто пытался силой воли вырвать ее обратно.
Телефон по‑прежнему лежал рядом. Видео, где Лора высыпает яд в бокал, мерцало в памяти, как клеймо. Он видел это снова и снова. И каждый раз мысли впивались в мозг ядовитыми зубами: “Я сам ее пустил. Сам открыл дверь, сам позволил.”
Пальцы дрожали, когда он сжимал подлокотник кресла. Ногти снова рвали кожу, и свежие капли крови падали на пол. Он шептал сквозь зубы:
— Это не Лора ее отравила. Это я. Моим выбором. Моим бегством от слабости.
И чем дольше он смотрел на ее неподвижное лицо, тем громче становился внутренний голос: “Это мои руки налили яд в ее бокал. Мои, потому что я подпустил к себе эту змею. Я сам открыл ей дорогу. Это моя вина, и если она не очнется — ее смерть будет на моих руках.”